Пушкин и декабристы полностью

Пущин восстанавливает разговор таким, каким он остался в его сознании после многочисленных устных воспроизведений. Заходя вперед, отметим только еще одну особенность его памяти: умение извлечь главный смысл - «конфликт» эпизода. То есть опять вспоминается общее и поэтому особенно достоверное впечатление.

Разговор, вопреки часто встречающимся представлениям, предельно драматичен.

«Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню; он приписывал удаление из

¹ Портрет работы О. А. Кипренского.

Одессы козням графа Воронцова из ревности; думал даже, что тут могли действовать некоторые смелые его бумаги по службе, эпиграммы на управление и неосторожные частые его разговоры о религии ‹…›

Мне показалось, что он вообще неохотно об этом говорил; я это заключил по лаконическим отрывистым его ответам на некоторые мои спросы, и потому я его просил оставить эту статью, тем более что все наши толкования ни к чему не вели, а только отклонили нас от другой, близкой нам беседы. Заметно было, что ему как будто несколько наскучила прежняя шумная жизнь, в которой он частенько терялся» (79-80).

Жизнь на юге и причина ссылки - первая тема, которую Пущин выделяет из «отрывочной и привольной беседы».

Документ опять «аккумулировал» память, и Пущин даже вводит в состав воспоминаний особое приложение - большую выдержку из секретного дела, связанного с перехваченным письмом Пушкина и другими обстоятельствами высылки его из Одессы; ¹ это для декабриста как бы недостающий элемент давней встречи - то, что он в ту пору не знал (или знал смутно), а Пушкин хоть и догадывался, но тоже не знал точно.

Но обратимся к беседе друзей.

Пушкин неохотно, отрывисто, лаконически отвечает на вопросы. Возникает первое обострение дружеского разговора. Как это понять? Тут два возможных объяснения: либо нежелание поэта говорить кое о чем с Пущиным, имея в виду все же некоторое духовное удаление, молчание самого декабриста о его участии в тайном союзе; либо Пушкину вообще неприятны воспоминания, связанные с «южным шумом», тогдашними страстями, изменами. Страшная клевета, возникшая в Одессе,- тоже тут… И какой смысл переливать из пустого в порожнее, строить гипотезы о высылке и опале, когда многое остается туманным, неизвестным?

Понятно, больше вероятия имеет второе предположение, ибо Пущин не видит в лаконизме Пушкина ничего для себя обидного; беседа продолжается, дружество не нарушено, просто возникает «другая, близкая нам беседа».

¹ Эти материалы Пущин, очевидно, позаимствовал у П. В. Анненкова (см.: Н. Я. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды, с. 174-177).

И все же мы должны ясно представлять, что Пушкин разговаривает с любимейшим, ближайшим - но… скажем, не с Дельвигом, которому, наверное, было бы больше рассказано и про Одессу, потому хотя бы, что «круг знакомства» тот же.

Тут Пущин касается проблемы деликатнейшей, всякие скороспелые определения только вредят; ¹ анализ этих строчек нужно производить с археологической тщательностью, опасаясь нарушить «тончайший слой»… Впрочем, несколько эпиграмм «на управление» было, конечно, прочтено, да и о бумагах по службе и «неосторожных разговорах» о религии - потолковали.

«Среди разговора ex abrupto ² он спросил меня, что об нем говорят в Петербурге и в Москве? При этом вопросе рассказал мне, будто бы император Александр ужасно перепугался, найдя его фамилию в записке коменданта о приезжих в столицу, и тогда только успокоился, когда убедился, что не он приехал, а брат его Левушка. На это я ему ответил, что он совершенно напрасно мечтает о политическом своем значении, что вряд ли кто-нибудь на него смотрит с этой точки зрения, что вообще читающая наша публика благодарит его за всякий литературный подарок, что стихи его приобрели народность во всей России и, наконец, что близкие и друзья помнят и любят его, желая искренне, чтоб скорее кончилось его изгнание» (80-81).

Если при обсуждении одесских дел Пушкин стремился переменить течение беседы, то теперь роли поменялись.

Еще раз вчитаемся в несколько странную для нас фразу Пущина со слов: «На это я ему ответил…» Дело не в том, что фраза и не была буквально такой - но что Пущин сказать хочет? «Напрасно мечтает о политическом своем значении…» - и «стихи его приобрели народность»: но разве в глазах декабриста Пущина народное признание не есть уже политическое значение?

Любопытно, что совершенно независимо от Пущина сходные в некоторых отношениях мысли немного позже выскажет Вяземский (в письме к Пушкину от 28 августа и 6 сентября 1825 г.): «Ты любуешься в гонении: у нас

¹ Вообразим естественное нежелание Пушкина говорить, например, о его чувстве к Воронцовой. «Сожженное письмо» закончено всего за несколько дней до приезда Пущина.

² Внезапно (лат.).