Через несколько дней после этого вечера в Кишинев прибыл опять Сабаней, как его называли солдаты. Он обедал у Инзова и остался после обеда. Пушкину надо бы уходить к себе, но он медлил. Какое-то предчувствие томило его. Томление это шло, вероятно, от самого гостя. Тот, по обычаю, шутил за обедом, но не был по-настоящему весел, а себя только подстегивал. Был и Инзов задумчив свыше обыкновенного.
– Я уж просил Киселева. Возьму Липранди к себе в адъютанты. Не вашего, не кишиневского. – Сабанеев зло махнул сухою своей, детскою ручкой. – Уж владейте им как-нибудь вы… На здоровье! А я, бог даст, и без него обойдусь. Я возьму молодого. Да уж и взял! Это законно и без приказа.
– Что же, и наш Иван Петрович человек достойный, – возразил Инзов.
– Такой же достойный, как и ваш этот майор.
Инзов печально взглянул в сторону Пушкина. Но имени майора Сабанеев не назвал. Покушав, оба генерала удалились в кабинет Ивана Никитича.
Все это заставляло насторожиться, и Пушкин остался после обеда в столовой, перелистывая какую-то новую книгу. Инзов не любил послеобеденных прений и, невзирая на лица, обыкновенно уходил к себе – побыть в одиночестве, часок полежать. Но сегодня обычаю этому он изменил. «Что-нибудь важное, – думал Александр. – Что-нибудь важное… И какой это ваш майор? Непременно Раевский!»
Как раз это имя послышалось из-за дверей. Собеседники спорили повышенными голосами. Пушкин преодолел неловкость и подошел к двери поближе. Сабанеев настаивал, петушась. Инзов никак не хотел согласиться. Тогда Сабанеев почти прокричал:
– И я, и вы, мы обязаны подчиняться приказаниям. А я получил приказание: пока майор Раевский не будет арестован, ничего нельзя будет раскрыть!
Не слушая далее и забыв всякую осторожность, Пушкин тотчас побежал к Владимиру Федосеевичу. Тот спокойно лежал на диване и курил трубку.
– Можешь идти, – приказал он арнауту, открывшему дверь Пушкину.
– Здравствуй, душа моя!
– Что нового? Ты как-то запыхался…
Они иногда бывали друг с другом на «ты».
– Новости есть, но дурные.
– Раз Сабаней в гости приехал, какие могут быть новости, кроме дурных.
– Ты угадал.
И Пушкин все передал, что услышал. От Киселева получен приказ: майора Раевского арестовать!
– И ничего нельзя открыть, пока ты не арестован. А что открывать?
На последний вопрос Раевский ничего не отвечал. Он поднялся с дивана.
– Спасибо тебе. Я этого почти ожидал. Но все же, арестовать офицера по одним подозрениям – это отзывается турецкой расправой. Впрочем, увидим, что будет. Пойдем к Липранди!
– Но он уехал вчера в Москву, ты же ведь знаешь.
– Уехал Иван Петрович, а Павел Петрович приехал, с Сабанеевым вместе.
Пушкин потемнел с лица.
– Но ведь Сабанеев порочил Ивана Петровича и говорил, что брат на него ничем не походит, следственно…
Раевский при этом не стал Пушкину объяснять, что Сабанеев подозревал Ивана Петровича в принадлежности к тайному обществу, тогда как на самом деле в тайном обществе состоял не кишиневский Липранди, а младший брат его, которого генерал брал к себе адъютантом. Он, впрочем, сказал, остерегая:
– Только у Павла Петровича ни слова о моем деле. Видимо, все же сам он рассчитывал так или иначе узнать о создавшемся положении. Но Павла Петровича, как всегда, остановившегося у брата, они не застали. Он пошел повидаться, как им сказали, с другим адъютантом Сабанеева – Радичем.
– Так я его до сих пор еще и не побил! – печаловался Пушкин.
Раевский и Александр расстались на улице. Владимир Федосеевич особенно крепко пожал руку своего молодого друга.
– До завтра, – сказал он чуть дрогнувшим голосом. Тем же приветствием ответил и Пушкин.
Раевский пошел к себе приготовиться к принятию гостей: было очевидно, что Радич примет участие в обыске.
У Владимира Федосеевича был большой шкаф с книгами, более двухсот томов французских и русских авторов. Он едва успел затолкать на верхнюю полку «Зеленую книгу» – статут Союза Благоденствия, в него были вложены четыре распоряжения о принятии в союз, сделанные Охотниковым; сюда же он приобщил и маленькую брошюру – «Воззвание к сынам Севера». Сжечь все это сейчас было б опасно, могли догадаться по запаху. Да и не успеть… И точно, в двери раздался громкий стук. Вошли Павел Петрович Липранди и Радич.
Обыск и арест поручены были персонально Павлу Петровичу, а Радичу отдано было распоряжение – присутствовать. Молодой Липранди держался официально, вежливо-сухо. Радич, ему в подражание, так же. Обыск продолжался недолго. Все было на виду.
– Книги брать? – спросил Радич, окинув взором шкаф.
Липранди, уже успевший обменяться взглядом с Раевским и убедившийся, что все подозрительное именно в книжном шкафу, сухо и деловито ответил своему сотоварищу:
– Не книги, а бумаги нужны, – и тщательно отобрал служебные и деловые бумаги Владимира Федосеевича. – Вам придется приготовиться к отъезду, – сказал он, обращаясь к нему. – Я должен вам объявить, что вы арестованы.
