В шарадах Анне тогда выпала роль Клеопатры. Заглянув в ее корзинку с цветами, из которой должна была, в соответствии с легендой, выползти ужалившая Клеопатру змея, Пушкин ревниво осведомился, не является ли этой змеей (змеем-искусителем?) его приятель Александр Полторацкий – как он уже успел заметить, в то время счастливый поклонник-кузен Анны.
В 1824 году Пушкин, по сути, только знакомится с Анной. Эпистолярно. Через своего полтавского приятеля Аркадия Гавриловича Родзянко, у которого явно для глаз и самой молодой кокетки 8 декабря спрашивает:
ПД 846, л. 56 об.
ПД 846, л. 56 об.
Переформатироваться тема единственной ночи с Клеопатрой могла у Пушкина еще осенью 1828 года – после разговора с Бакуниной в белых берете и волане на шее один на один и встречи с нею в приютинском доме у все тех же Олениных. В черновиках стихотворной части к своему незавершенному прозаическому произведению 1835 года «Египетские ночи» – о Клеопатре – Пушкин изобразил свою страсть к Екатерине в виде сильной и красивой белой лошади. В линиях тела животного благородных кровей пером проработал только самое главное – голову, штриховками называющую имя любимой и дату его единственного с нею интимного контакта, имевшего место, как мы помним, 25 мая 1817 года в Царском Селе.
Настороженные уши лошади скручены в «бантик», напоминающий запечатленную на соколовском портрете 1828 года бакунинскую прическу. От резкого, гневного рывка головой гривка из-за ушей лошади в форме наштрихованного слова
Как видим, рисунок этот – явное следствие уже состоявшегося нелицеприятного разговора Пушкина с Бакуниной. На именинном вечере у Олениных в Приютине к этой его многолетней пассии на его, скорее всего, глазах (или хотя бы в разговорах знакомых) начал «подбираться» все тот же его приятель – «змий-искуситель» и его первой Клеопатры, Анны Керн, Александр Александрович Полторацкий. И Пушкин понял, что той его царскосельской майской ночи с Екатериной суждено так и остаться в его жизни единственной.
Осознав, что ничего больше в реальности ему с этой «темой» не поделать, он переадресует ее, как задание для вдохновения, итальянскому (косвенный намек на знакомую от своего жившего в Италии дядюшки Александра Михайловича с этим языком Екатерину?) артисту-импровизатору своих «Египетских ночей».
Предложенных публикой концертанту для импровизации тем всего пять. И четыре из них, как справедливо отмечает Валентин Непомнящий, «итальянские»[143]. Причем три из этой четверки – еще и с «модным» в тогдашнем читающем обществе английским, байроническим оттенком[144]. Все это, конечно, так. Но явственно прослеживается и еще один, причем гораздо более мощный – объединяющий все пять тем – пушкинско-бакунинский мотив: буквально в каждом предложенном артисту сюжете присутствует «толстый» намек на обстоятельства жизни Екатерины Бакуниной и самого ее обожателя Пушкина. Рассмотрим в этом ракурсе весь список тем в их регламентированном самим поэтом порядке.
В «Семействе Ченчи» в нашем ракурсе более всего интересен жестокий римский вельможа, обесчещивающий и доводящий до попытки самоубийства собственную гордячку-дочь – явный намек на поведение по отношению к Екатерине по возрасту годящегося ей в отцы ее несостоявшегося жениха князя Уманского.
В «Последнем дне Помпеи» важна фамилия автора недавно представленной петербургской публике на эту тему картины Карла Брюллова. Петербургский высший свет знает, что родной брат этого живописца Александр Брюллов – последний, действительный на тот момент любовник более чем тридцатилетней уже незамужней (стареющей, «разрушающейся» под воздействием времени и «вулкана» чужих страстей) Екатерины Бакуниной.
