Прототип его, понятно, – лицейский поэт, художник и остроумец Алексей ИЛЛИЧЕВСКИЙ. В связи с двумя первыми поклонниками Клеопатры-Бакуниной не составляет, естественно, загадки имя и третьего. Условного имени у него нет, потому что персонажей, под которыми Пушкин выводит самого себя, он и почти всегда, как уже замечалось, оставляет безымянными:
Любезный сердцу и очам,Как вешний цвет едва развитый,Последний имени векамНе передал. Его ланитыПух первый нежно отенял;Восторг в очах его сиял;Страстей неопытная силаКипела в сердце молодом…И грустный взор остановилаЦарица гордая на нем. (III, 130)О чем грустила гордая Клеопатра-Бакунина, глядя на юношу-Пушкина? О том, наверное, что при всем его «восторге» по отношению к ней уж он-то – явно не герой ее романа. Ни в чем не пара он гордой до презрения ко всем вплоть до себя самой царице: юн возрастом, неопытен ни в любви, ни в жизни… Равен с нею он разве что в амбициях. Быть может, и пожалела на миг Клеопатра о том, что уже поставила всем жаждущим ее любви соперникам равное условие, пред ликами богов пообещала:
– Клянусь… – о матерь наслаждений,Тебе неслыханно служу,На ложе страстных искушенийПростой наемницей всхожу.Внемли же, мощная Киприда,И вы, подземные цари,О боги грозного Аида,Клянусь – до утренней зариМоих властителей желаньяЯ сладострастно утомлюИ всеми тайнами лобзаньяИ дивной негой утолю.Но только утренней порфиройАврора вечная блеснет,Клянусь – под смертною секиройГлава счастливцев отпадет. (III, 130)Пушкин не уведомляет нас о том, сдержала ли его героиня Клеопатра свое опрометчиво брошенное слово. Но по жизни по отношению к юному Пушкину Клеопатра-Бакунина свое условие недособлюла – качественных любовных услуг «простой наемницы» ему не оказала. А раз так, то очевидно, что и лишить его самой жизни не посмела. Только для чего ему жизнь без любви Клеопатры?
«Древний анекдот» о царице Клеопатре не дает покоя Алексею Ивановичу, герою начатой Пушкиным в том же 1835 году повестушки «Мы проводили вечер на даче…». Очевидно, имея в некотором роде подобный пушкинскому любовный опыт, который он, по его словам, даже пытался предложить как тему для стихотворения знакомому поэту, этот герой в светском разговоре об условии Клеопатры искренне восклицает: «…Разве жизнь уж такое сокровище, что ее ценою жаль и счастия купить?.. И стану я трусить, когда дело идет о моем блаженстве? что жизнь, если она отравлена унынием, пустыми желаниями! И что в ней, когда наслаждения ее истощены?»
«Как! Даже для такой женщины, которая бы вас не любила? (А та, которая согласилась бы на ваше предложение, уж верно б вас не любила). Одна мысль о таком зверстве должна уничтожить самую безумную страсть…» – поражается собеседница Алексея Ивановича вдова по разводу огнеглазая Вольская, уверенная (уж не на собственном ли подобном Клеопатрину опыте?), что и в их время, здесь, в Петербурге, найдется женщина, которая будет иметь довольно гордости, довольно душевной силы, чтобы испытать на самом деле справедливость того, что твердят ей поклонники поминутно: что любовь ее для них дороже жизни.
«Нет, я в ее согласии видел бы одну только пылкость воображения, – отвечает ей Алексей Иванович. – А что касается до взаимной любви… то я ее не требую: если я люблю, какое тебе дело?..» (VIII, 424–425) Наверняка и здесь Пушкин продолжает «выяснять отношения» с огнеглазой своевольницей, собственной «вдовой по разводу» – своей гордыней едва не убившей его Екатериной Бакуниной. Или хотя бы по поводу нее – с самим собой.
