Пушкину вряд ли было особенно лестно это сближение артистических талантов, но он не погордился: тетрадь была с ним, и он прочитал начало «Бориса». На сей раз читал он, однако ж, неважно: ощутимо он чувствовал, как на него шел от слушателей холодок.
Стихи его все же хвалили, но он вспомнил при этом, что и сам похвалил чудо-малюток. Горчаков между тем подмигнул:
– А помнишь ли ты «Монаха и юбку»?
– Просто «Монаха», – поправил с досадою Пушкин. – Да ты же его уничтожил.
Горчаков действительно отобрал когда-то себе эту рукопись.
– Д-да… – неопределенно протянул дипломат, как бы не желая останавливаться на этом, – уничтожил, пожалуй. Но там тоже был недурной диалог – в пятистопном же, помнится, ямбе.
Пушкин поморщился:
– То чепуха… Как можно сравнивать!
– Н-ну… сравнивать можно. И знаешь что, Пушкин? И тут у тебя есть кое-что лишнее.
– А например?
– Да хотя бы про слюни. К чему это? Мажут слюнями глаза… или что-то подобное. Не лучше ли вычеркнуть?
– Ты теперь лондонский житель и, верно, читаешь Шекспира: у него найдешь и не то.
– Ну, это не довод: когда жил Шекспир! А у нас девятнадцатый век.
Пушкин жалел, что согласился читать. Он заторопился домой, условившись, что непременно еще навестит Горчакова. На сердце его было смутно, и, уже выходя и еще разок вспомнив про слюни, он созорничал:
– Не провожайте, не провожайте!
А оставшись один, презрев казачка, сплюнул в передней и сам – прямо на пестрый хорошенький коврик. Это его облегчило, и вспомнилась нянина сказка:
– И говорит Марья Царевна: «А ну, убежим!» И плюнула три слюнки на окно Ивана-царевича да три слюнки к себе – сели верхом и ускакали. К Горчакову больше он не поехал.
Пушкин мечтал во что бы то ни стало свидеться с Керн. Вернувшись из Лямонова, он в два или три дня закончил вторую часть своего «Бориса». И думал одновременно: «А что, если удрать в Петербург, пока еще будет там Горчаков? Ведь он почти обещал… И вызвать туда Анну Петровну…» Сначала он ждал ее возвращения в Тригорское, но надежда на это теперь была слабая: отношения тетушки и племянницы, видимо, портились. Что ж предпринять? Беглые мысли о Петербурге все же казались несбыточными, и он стал склоняться к поездке во Псков, думая, как бы им встретиться там.
Напряженная страсть томила его, когда он писал: «Прощайте, теперь ночь, и ваш образ чудится мне, полный грусти и сладострастной неги, – я будто вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста. Прощайте, – я чувствую себя у ног ваших, сжимаю их, чувствую прикосновение ваших колен, – всю кровь мою отдал бы я за минуту действительности. Прощайте и верьте моему бреду: он смешон, но искренен».
И, по-библейски, о том же мечтал в знойных стихах:
«…вы непременно должны приехать осенью сюда или хотя во Псков. Предлогом может быть болезнь Анеты. Что вы об этом думаете? Отвечайте мне, умоляю вас, и ни слова об этом А. Вульфу. Приедете? Не правда ли? До тех пор не решайте ничего относительно вашего мужа…»
Когда стало ясно уже, что Осипова уедет из Риги и не возьмет с собой Керн, желание видеть ее достигло предела. Пушкин писал еще в предыдущем письме: «…будьте уверены, что я не из тех, кто никогда не посоветует решительных мер, – иногда это неизбежно». И вот теперь он уже пишет, чтобы она покинула мужа: «…бросьте его, но знаете как? Вы оставляете там все семейство, берете почтовых на Остров и приезжаете… куда? В Тригорское? Вовсе нет! – в Михайловское! Вот прекрасный проект, который уже четверть часа мучит мое воображение. Но понимаете ли, какое это было бы для меня счастье? Вы скажете мне: “А огласка? А скандал?” Кой черт! Уже бросая мужа, делают полнейший скандал, и все прочее уже ничто или очень мало».
Пушкин предчувствовал, что если этот проект будет осуществлен, то между тетушкой и племянницей произойдет разрыв; но когда Прасковья Александровна вернулась наконец со всем семейством, он убедился, что полное их расхождение и без того совершилось. Видимо, бури свирепствовали и в далекой Риге. Анна почти с ужасом шепотом рассказывала все Пушкину, и он теперь выговаривал Керн: «Я сделал шаги к примирению вас обеих, но после ваших последних опрометчивых поступков теряю надежду на успех…» – «…вы на “ты” с вашим кузеном: вы говорите ему: “я презираю твою мать”, – ведь это ужасно! Следовало сказать: “вашу мать”, даже ничего не следовало говорить, потому что эта фраза произвела дьявольский эффект».
