– Я к вам с заказом. Завтра приеду отслужить панихиду по рабе божьем Георгии. Только слушай, отец, – Пушкин мешал «ты» и «вы», – Георгий тот даже не православный.
Шкода слегка насторожился:
– И имя меж тем золотое и православное, им же и змий побеждается.
– Ну нет, змия, пожалуй что, он не победил и сам пал за свободу. Но выходит так, Шкода, он-то и есть мученик.
– А кто ж, если смею спросить…
– Да вы не тревожьтесь, все обстоит хорошо: он был помещик, как мы, и даже богатый помещик.
– Положим, и вы меня, грешного, не обижаете… Но… иновер?
– Да, иновер.
Шкода задумался. Он точно не знал, можно ль служить по иноверцу. Осторожность и страх брали в нем верх.
– Александр Сергеевич, – заговорил он просительно. – Вы так внезапно… А что, ежели вдруг сам владыка узнает? А нельзя ли молитвы свои вознести втайне и в духе? Молитва от сердца доходчива!
– Вы что же, боитесь?
– Я не боюсь, но опасаюсь.
Где-то мелькнула та «беленькая», которую получил бы, но отклонял: «Воздержись от соблазна, поп Шкода!»
– Он грешник был, верно. И бунтовщик.
– Тем паче: и бунтовщик! Хотя что ж… бунтовщик!.. Да нет, Александр Сергеевич, родной, увольте, прошу вас!
– Я не стану неволить, – нахмурился Пушкин, – но, значит, ты и по мне не отслужил бы…
Тут Шкода вскочил и простер задрожавшие руки. Голос его дал хрипоту.
– Как можно! Да что это вы говорите!
– А то самое и говорю: он был поэт, как и я.
– И стихи сочинял? И хорошие? Да я ведь и сам… вы это знаете, как стихи я люблю… Да моя Акулинка «Птичку» вашу твердит, как лучшую басню. – Девочка выступила из-за занавески, где было вздумала уже прикорнуть, но отец замахал на нее руками: – Погоди! Погоди! Я не знаю, конечно, как там в канонах, по всей надлежащей их строгости… но за поэта… я вознести… нет, я обязан!
Пушкин никак не ожидал волнения этого, потрясшего Шкоду. Он готов был его притянуть за плечо и похлопать костлявую его неудачливую спину, но сдержал себя, встал и повторил на прощание:
– Так завтра я буду у вас. Панихида по Байроне!
Шкода успел только ахнуть.
Весенняя талая ночь полна была невидимой жизни, движения вод. Пушкин пустил своего жеребца шагом. Со Шкодой его разговор был курьезен и неожиданно трогателен, но он уже не думал об этом. Мысли его широко потекли по иному, привычному руслу. Воронич! Теперь это было небольшое село – когда-то огромный, раскинувшийся на многие версты город и крепость, валы. И Святые Горы, и Савкина гора, и даже само Михайловское – все это было городище Воронич, где теперь пишет он свою старину…
Но старина, как всегда у него, неотделима от жизни. Смутно сейчас рисовался побег самозванца, граница литовская. Он удирал, верно, пешком… А надо уметь хорошо ездить на лошади! Не выписать ли руководство по верховой езде?.. И Байрон ездил отлично, и Альфиери…
А что, если вдруг дома ждет Дельвиг?
И Пушкин пришпорил коня.
Дельвиг приехал не скоро, в полную ростепель; лужи сияли под солнцем. По дороге он потерял свою шляпу: ветер сорвал ее с головы и унес в полынью на Великой. Волосы его были растрепаны и захолодали: Пушкин почувствовал это, когда, обнимая, прижал к себе дорогую головушку.
– А что у тебя: перина или тюфяк? – спросил озабоченно, нацеловавшись, барон: рукою он щупал постель. – Знаешь ли, так растрясло! А я безумно рад тебя видеть…
– Так рад, что хоть прямо на боковую? – И Пушкин с новой силой принялся его тормошить. – Как это ты потерял свою шляпу?
– Да, понимаешь ли, ветер. Я кричу ей: «Куда?»
– А она не отвечает?
– Вот именно, не отвечает и летит прямо в воду. Забавно… Покурим?
– Покурим.
– И они задымили.
Пушкин курил легко, почти не затягиваясь, он именно больше дымил. Дельвиг же точно курил по-баронски. Он вытягивал губы и поджимал их, пуская кольцо дыма в кольцо. На него было очень приятно глядеть, но и немного смешно: как в Лицее казался он маленьким взрослым, так теперь сквозь всю его взрослость, полноту и солидность проглядывал явственно все тот же, в сущности, мальчик, и вся его журнальная хлопотня, и затеянные им альманахи были прямым продолжением лицейских журналов и кружковой семейной поэзии. Он с удовольствием сам принялся потрошить свой чемодан и только недоуменно поглядывал, куда бы что положить среди пушкинского беспорядка. На диване валялся халат; простой ломберный стол, старый, ободранный, завален был рукописями, кровать убрана кое-как, один из двух стульев шатался.
– Ты будто забыл свою лень.
– А ты вчера будто въехал, – возразил с улыбкою Дельвиг и поправил очки.
– А я так всегда!
Дельвиг уже вымылся и причесался. Длинные волосы его мягко спускались теперь на маленькие изящные уши. Лоб велик и высок и выказывал ум, нос был мясист, простоват; то и другое мирила улыбка полных, красиво очерченных губ: в ней отражалась лениво лукавая, спокойная мысль, простодушие.
– Жажду! – сказал он, достав из чемодана книжку «Онегина». – Ее и искал. Мне вдруг показалось – забыл! – И он осторожно, с любовью погладил обложку. – Жажду услышать, как дальше. Помнишь, ты сам мне писал: бог знает, когда-то мы вместе его почитаем. А вот и довелось… Ты которую пишешь главу?
