– И не Евпраксия Николаевна, а просто Зизи, а кроме того, и вы вовсе не старый! – ответила она бойко и убежденно.
Все рассмеялись. Выходило будто и вправду, что Зизи увлекала Антона Антоновича на чердак из кокетства и чтобы он там в темноте посчитал бревны лбом. «Ведь вот какая Зизи! Она сама, будто бабочка, порхает с цветка на цветок… А те сидят и цветут, будто розы, и дожидаются. Трудно будет мне с ними… ох, трудно!»
– О чем это вы так задумались, Прасковья Александровна? – спросил ее Пушкин, и по тону его она догадалась, что он прочел ее мысли.
– О том самом, – отвечала она, не в силах не отозваться на его дружеское лукавство: как он все понимает, вот человек!
И, сама не замечая того, вздохнула уже совсем по-иному, легко и беззаботно. «И чего, в самом деле, все думать, заботиться? Разве это – вот то, что сейчас, – разве это не… радость?» И про себя думая: «радость», она выбирала еще самое скромное слово.
– А и еще не почитать ли стихов? – И глаза ее были молоды, веселы.
– А что ж? Ну, Дельвиг, прочтем-ка мы вместе, – отозвался Пушкин.
– Как вместе? – заволновалась Зизи.
Но Пушкин вместо ответа сказал:
– Я, кажется, помню начало. Тряхнем стариной. Помнишь Кошанского? Это наш профессор в Лицее…
– А что именно?
– «На смерть графини Ожаровской». А ты прочитаешь потом свою пародию «На смерть кучера Агафона».
Дельвиг развел было руками, но Александр уже декламировал:
– А Агафон был кучер в Лицее, отставной солдат с этакой вот бородой!
Дельвиг послушно сжал губы, поправил очки и медленно, важно заговорил, как если бы произносил надмогильную речь;
Так в этот вечер долго еще дурачились оба поэта, вспоминая счастливейшие лицейские дни. Но когда Дельвиг стал показывать дамам какой-то забавный карточный фокус, Пушкин стал у стены, заложил руки за спину. Он размышлял о недавней своей тоске. «Больше всего боюсь я сойти с ума. Как-нибудь вдруг и нечаянно. Проклятые предки!» Он забылся и вслух произнес:
– И поскорее бы проходила весна!
– Ты что это там говоришь?
– А я стоял тут и думал: хорошо бы что-нибудь вместе нам сочинить на смерть тетушки Анны Львовны. Ты большой мастер на такие вещи…
Дельвига все провожали гурьбой, по обычаю, и отпустили, лишь взяв с него слово, что он каждый день будет к ним приезжать.
Но каждый день приезжать – это не было в стиле медлительного Антона Антоновича. Кроме того, он наслаждался полностью Пушкиным только наедине с ним – спокойно и не торопясь. Он любил своего беспокойного друга всею душой, и Пушкину с ним было легко; сам он все эти дни снова был весел и деятелен. На часок прикорнув среди дня, Дельвиг способен был провести за беседой целую ночь.
У Пушкина не раз возникало искушение почитать хотя бы немного из «Бориса», но он брал себя в руки и характер выдерживал, лишь намекнув, что у него задумана эта тема. Гость, впрочем, особенно и не расспрашивал, его по-настоящему влекла только лирика. Вместе они еще раз перебирали стихи для предположенной новой книги Пушкина. Дельвиг стоял за строгий порядок в расположении, Пушкину хотелось порою всю книгу переворошить. Спорили и об отдельных стихах; тут Пушкин был строже и был склонен выбрасывать многое.
Как часто, бывало, в давнее время он поправлял стихи Дельвигу! Тот, конечно, был сам по себе и не был его учеником, но всегда очень слушался. По-иному слушал его замечания Пушкин, и иногда про себя, отнюдь ничего не уступая, только наоборот – усиливал какое-нибудь спорное выражение или отдельное слово. Сочинили вдвоем и озорную «Элегию на смерть Анны Львовны». Не обошлось в ней, конечно, и без дядюшки Василия Львовича, «обмочившего» гроб ее стихами; помянули и цензора…
Дельвиг любил эти легкие стихотворные шутки и этот семейственный стиль. Он весьма высоко оценил и недавно написанную Пушкиным, конечно не для печати, издевательскую «Оду его сиятельству графу Дмитрию Ивановичу Хвостову». То и другое он взялся переслать болевшему Вяземскому, для которого Пушкин, хоть и терпеть не мог переписывать, собственноручно перебелил также и всю вторую главу «Онегина».
Гулять далеко они не ходили. Дельвиг в ходьбе уставал. Но он очень любил спускаться к берегу Сороти и, подбирая ракушки, вздыхать об устрицах. Внезапно в одну из таких мирных прогулок он сделал признание:
– А, в сущности говоря, женитьба, конечно, дельная вещь.
