Побывал Языков и в Михайловском, где его радушно принимала Арина Родионовна, которую он тоже воспел.
Все это было. Но было и другое, о чем Пушкин писал самым близким друзьям. «Грустно, брат, так грустно, что хоть сей час в петлю», – признавался он Вяземскому в письме от 10 июля, в самый разгар «прекрасного лета» 1826 года – лета с Языковым, Вульфом, беседами, увеселениями.
Распрощавшись с Тригорским, в середине июля Языков вместе с Пушкиным выехал в Псков, а оттуда в Дерпт.
Вскоре он написал свое знаменитое, посвященное декабристам стихотворение:
Здесь, несомненно, звучали отголоски тех настроений, которыми были проникнуты разговоры в Тригорском и Михайловском. «Зовем свободу в нашу Русь» – так вспоминал о них Языков. Месяц общения с Пушкиным оставил глубокий след на всем последующем творчестве молодого поэта.
19 августа Языков послал Пушкину письмо, которым надеялся начать их регулярную переписку. В письме находилось и стихотворное послание, начинавшееся словами:
и аполог «Удел Гения», истинный смысл которого разгадать нетрудно:
Ответом на это письмо явилось послание Пушкина, датированное 28 августа:
Еще раньше дружеским общением с Языковым, вероятно, было вызвано незаконченное стихотворение:
Список стихотворения «Не вы ль, убранство наших дней…» хранился в Тригорском. По-видимому, его привез из Дерпта Алексей Вульф.
Хранился в Тригорском и альбом, подаренный Прасковье Александровне ее двоюродным братом Сергеем Муравьевым-Апостолом, членом тайного Южного общества, «главным зачинщиком» восстания Черниговского полка. В альбоме была его запись: «Я… не жажду смерти и не страшусь ее… Когда она явится, я буду готов встретить ее» (оригинал по-французски). Вряд ли этой записи не знал Пушкин.
В семье Осиповых-Вульф не могли оставаться равнодушными к тому, что происходило в то время в Петербурге, к судьбе Муравьева и его товарищей.
Проводив Языкова, Пушкин остался наедине со своими тревогами и размышлениями. Прошло уже более месяца, как он подал прошение «на высочайшее имя», а ответа все не было. Незадолго до того сообщал Вяземскому: «…я уже писал царю, тотчас по окончанию следствия, заключая прошение точно твоими словами. Жду ответа, но плохо надеюсь».
Ответа еще не было, да и быть не могло, по той простой причине, что прошение по-прежнему лежало у губернатора. В ведомостях, посылаемых Паулуччи о лицах, состоящих под надзором полиции, Адеркас аттестовал поэта вполне положительно. Так, 10 апреля 1826 года доносил, что «коллежский секретарь Александр Пушкин ведет себя очень хорошо, занимается сочинениями»[254]. Но опыт полицейской службы заставлял его действовать как можно более осмотрительно, чтобы не попасть впросак. Когда закончилось следствие и Пушкина не привлекли, губернатор принял решение. Но поскольку и в ходе суда могло всплыть нечто до Пушкина касающееся, не торопился.
