Но любознательность Николая простиралась еще дальше. Переписка продолжалась. 23 апреля Дибич сообщал Голенищеву-Кутузову: «По докладу моему отношения вашего превосходительства, что надворный советник Плетнев особенных связей с Пушкиным не имеет, а знаком с ним только как литератор, государю императору угодно было повелеть мне, за всем тем, покорнейше просить вас, милостивый государь, усугубить всевозможное старание узнать достоверно по каким точно связям знаком Плетнев с Пушкиным, и берет на себя ходатайство по сочинениям его, и чтобы ваше превосходительство изволили приказать иметь за ним ближайший надзор».
Столь опасным казался Пушкин Николаю, что тихого, скромного, «примерного поведения» учителя Плетнева сочли неблагонадежным и отдали под «ближайший надзор» только за то, что он занимался изданием сочинений поэта и переписывался с ним.
Царю хотелось выискать какие-то «особенные» связи. Голенищев-Кутузов пытался их изыскать, но безуспешно. Верно, для того, чтобы прекратить бумажную канитель, он вызвал к себе Плетнева и приказал ему не иметь дела с Пушкиным, не писать ему. Через Дибича доложил, что Плетнев «особенных» связей с Пушкиным не имеет; то, что делал для него, ныне не делает и «совершенно прекратил всякую с ним связь». Однако «секретное и неослабное» наблюдение за Плетневым было оставлено[257].
Плетневу пришлось перестать писать в Михайловское. Пушкин узнал обо всем этом позже от самого Плетнева. И если от того долго не бывало писем, шутливо спрашивал: «Уж не запретил ли тебе генерал-губернатор иметь со мною переписку?»
А пока что отсутствие писем от Плетнева не могло не тревожить поэта. Правда, в последнем, апрельском письме говорилось, что Плетнев болеет, как никогда не болел, чем и могло объясняться молчание.
«Дело Плетнева», ничего не давшее царю для выяснения новых злонамеренных побуждений Пушкина, не положило конца изысканиям Николая. Хотя по ведомственным каналам из Псковской губернии приходили благоприятные отзывы о поведении поэта, царь вел свое следствие. После его вступления на престол и бунта 14 декабря среди многочисленных проблем, требовавших разрешения, стояла и такая: что делать с Пушкиным? Забыть в псковской глуши, услать еще далее или помиловать? Царь пребывал в нерешительности. Он колебался. Вопрос был не прост.
Равнодушный к поэзии и вообще к печатному слову, Николай тем не менее знал о Пушкине то, что знали все в Петербурге, что знали при дворе: выдающийся поэт и отчаянный либерал, наводнивший Россию «возмутительными стихами». Помнил царь и нашумевшую историю ссылки Пушкина на юг, а затем в Михайловское, невероятный успех его южных поэм, когда все читали, переписывали, затверживали «Кавказского пленника» и «Бахчисарайский фонтан», пели «Черную шаль», а в театре смотрели балет Дидло «Кавказский пленник, или Тень невесты» и романтическую трилогию в пяти действиях в стихах, с пением, хорами и танцами «Керим-Гирей, крымский хан», сочиненную А. А. Шаховским по «Бахчисарайскому фонтану». Будучи любителем театра, Николай, конечно, и балет, и трилогию видел.
По рассказу, приведенному в биографии Николая, написанной в 1860-х годах французским историком Полем Лакруа по заказу русского правительства, Александр I спросил однажды младшего брата, читал ли он «Руслана и Людмилу» Пушкина – «повесы с большим талантом»? И, зная равнодушие Николая к поэзии, добавил: «Запомни – поэзия для народа играет приблизительно ту же роль, что музыка для полка: она усиливает благородные идеи, разгорячает сердце, она говорит с душой посреди печальных необходимостей материальной жизни»[258].
Если раньше Николай не слишком доверял подобным суждениям, то теперь, слушая и читая показания десятков молодых офицеров, которых он допрашивал, переменил свое мнение. Теперь он убедился, что поэзия – сила. Притом – немалая. И стал ее бояться. Не дожидаясь конца следствия, приказал: «Из дел вынуть и сжечь все возмутительные стихи», чтобы они паче чаяния через писцов комитета или другим путем не вышли из стен крепости.
В огне погибло великое множество списков стихотворений Пушкина, Рылеева, Языкова и других подчас неизвестных авторов. Стихотворение же Пушкина «Кинжал», написанное на допросе по памяти декабристом П. Ф. Громницким, нельзя было сжечь – на обратной стороне листа имелись важные показания. Тогда председатель Следственного комитета А. И. Татищев густо замарал стихи и пометил: «С высочайшего соизволения вымарал военный министр Татищев».
