В 1842-м году брат мой Михаил отыскал в Пскове самый подлинник Пушкина, который теперь хранится у меня в числе заветных моих сокровищ»[275].
Михаил Пущин, тоже декабрист, участник восстания на Сенатской площади, после службы на Кавказе, в 1832 году поселился в Пскове и женился на С. П. Пальчиковой. Выбрал этот город, по-видимому, потому, что там жила сестра Екатерина Ивановна Набокова. У нее, конечно, и «отыскал» он (скорее, не в 1842 году, а в 1832-м) подлинник стихотворения «Мой первый друг, мой друг бесценный!..».
Пушкин мог оставить свою рукопись только у Набоковых, которых в то время особенно часто навещал в расчете узнать что-либо о друге и всех осужденных, томившихся в крепости перед отправкой в Сибирь. Генерал Набоков, принимая деятельное участие в судьбе шурина, в декабре уже писал о нем в Тобольск архиепископу Евгению Казанцеву.
Возможно, общение с семьей Набоковых было главной причиной столь продолжительного пребывания поэта в Пскове осенью 1826 года – со второй половины ноября до середины декабря, не меньше трех недель. Вряд ли такую задержку объясняет фраза в письме Вяземскому 1 декабря: «Во Пскове вместо того, чтобы писать 7-ую главу Онегина, я проигрываю в штос четвертую: не забавно». Другая загадочная фраза в том же письме: «…еду к вам и не доеду. Какой! меня доезжают!.. изъясню после» – так и остается загадкой.
Из Пскова Пушкин отправил несколько писем в ответ на пересланные ему из Москвы: «Отовсюду получил письмы и всюду отвечаю». Кроме П. А. Вяземского, он писал М. П. Погодину, кишиневскому приятелю Н. С. Алексееву и московскому В. П. Зубкову, С. А. Соболевскому, И. Е. Великопольскому. Пространное объяснение было отправлено А. X. Бенкендорфу в ответ на строгий выговор за чтения в Москве «Бориса Годунова», без особого на то разрешения. При письме прилагался список трагедии. Можно предположить, что это и имел в виду Пушкин под словами «меня доезжают». В письме Погодину звучит тревога: «…ради бога, как можно скорее остановите в московской цензуре все, что носит мое имя –
Пушкин не торопился в Белокаменную, однако не позднее 20 декабря был уже в Москве.
В середине июня 1827 года Пушкин писал из Петербурга П. А. Осиповой: «Пошлость и глупость обеих наших столиц равны, хоть и различны – и так как я притязаю на беспристрастие, то скажу, что, если бы мне дали выбирать между обеими, я выбрал бы Тригорское…» А месяца полтора спустя, по его словам, – «убежал в деревню, почуя рифмы».
Приближалась осень – время года, которое он особенно любил, и его потянуло в свой скромный михайловский кабинет, где так хорошо работалось. Среди суетливой бесприютной жизни того времени только в Михайловском он мог чувствовать себя дома.
Здесь все было по-прежнему. И усадьба, и парк, и «ветхая лачужка», где так же заботливо хозяйничала Арина Родионовна.
И для няни, и для ее питомца встреча была великой радостью.
Еще в конце 1826 года Пушкин обращался к Арине Родионовне в стихах:
А в начале 1827 года получил от нее два письма: одно – рукою какого-то местного грамотея, другое – Анны Николаевны Вульф.
В первом речь шла об отправке книг, и заканчивалось оно словами: «…присем любезнной друг яцалую ваши ручьки с позволений вашего съто раз и желаю вам то чего йвы желаете йприбуду к вам с искренним почтением…»
