Уже на юге он думал о праве русских писателей быть профессиональными литераторами. В Михайловском, решив сам издавать свои сочинения, начал действовать, чтобы осуществить это право, отстаивал его. Недаром он вложил в уста книгопродавца в своем «Разговоре книгопродавца с поэтом» – этой своеобразной декларации – такое умозаключение:
И поэт соглашается с книгопродавцем. Переходя на прозу, заявляет:
Тезис «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать» отнюдь не снижал высокого назначения поэта. Он был требованием времени. Тот же книгопродавец признает:
Поэт, как и был, оставался душой общественного мнения, носителем истины, пророком.
Поэт, печатающий стихи свои для денег, добывающий пропитание и независимость продажей плодов своего высокого труда, в то же время – пророк. И одно не противоречит другому.
В петербургской газете «Русский инвалид» от 20 декабря 1824 года сообщалось: «Еще с большим удовольствием читаем мы статьи о России, помещенные в лейпцигской газете „Für die elegante Welt“[110]. В одном из последних листов оной (№ 233) с приятнейшим изумлением нашли мы краткое, но довольно точное биографическое известие о молодом нашем поэте Пушкине. Сочинителю сей статьи известны, как кажется, все его произведения; но о последней поэме „Бахчисарайский фонтан“ говорит он с большею подробностью. В сей статье не забыто также и то обстоятельство, что рукопись помянутой поэмы куплена книгопродавцами по такой цене, которая доселе казалась в России неслыханною».
Он сидел в глухом Михайловском, а известность его, популярность уже перешагнули границы России.
Это была его первая зима в деревне, в занесенном снегом Михайловском, в старом ганнибаловском доме, с долгими темными вечерами, воем ветра за окнами, вьюгами, снегопадами, одиночеством. Таким одиночеством, которого он еще никогда не испытывал и к которому не так-то легко было привыкнуть.
Все это он описал в своем «Зимнем вечере», каждая строка которого в полной мере выстрадана и прочувствована.
Зима 1824/25 года выдалась не холодная, но снежная, ветреная, вьюжная. Казалось, сама природа сделала все, чтобы отгородить Михайловское от белого света: засыпала по крыши снегом, замела к нему дороги, окутала озёра, Сороть и поля за нею рыхлой белой пеленой, которой не было ни конца ни края.
Единственно, что связывало Пушкина с Петербургом, Москвой, друзьями, были присылаемые по почте и с оказиями газеты, журналы, письма. Писем он и получил и сам писал немало. На годы михайловской ссылки падает значительная часть всей сохранившейся переписки Пушкина.
