Притчевый подтекст стихотворения «Зимняя ночь» смыкается с евангельской символикой романа. По толкованию дяди героя Н. Н. Веденякина, «…главное то, что Христос говорит притчами из быта, поясняя истину светом повседневности. В основе этого лежит мысль, что общение между смертными бессмертно и что жизнь символична, потому что она значительна» (5, 44).
В стихотворении «Зимняя ночь» распознается отклик на евангельскую притчу о девах со светильниками: «Полунощи же вопль бысть: се, жених грядет, исходите в сретение его» (Мф 25, 6).
И здесь следует вспомнить сон Юрия Живаго перед последним отъездом из Юрятина в Варыкино.
Он пишет поэму не о воскресении и не о положении во гроб, а о днях, протекших между тем и другим. Он пишет поэму «Смятение».
Он всегда хотел написать, как в течение трех дней буря черной червивой земли осаждает, штурмует бессмертное воплощение любви, бросаясь на него своими глыбами и комьями, точь-в-точь как налетают с разбега и хоронят под собою берег волны морского прибоя. Как три дня бушует, наступает и отступает черная земная буря (3, 206).
Такой «поэмой» и стал, по сути дела, роман «Доктор Живаго», в котором запечатлено историческое безвременье, промежуток «смятения» (ср.: «Мело, мело по всей земле…») после крушения старого мира. Топос же горящей свечи звучит – наперекор всем враждебным стихиям – заклинанием неистребимой любви и, в конечном счете, залогом неминуемого воскресения.
Мотив железной дороги в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго» является одним из стержневых, что уже отмечалось в критике. «Два мотива, – считает Наталья Иванова, – являются для романа „Доктор Живаго“ основополагающими, развивающимися контрапунктно. (…) Мотивы для русской литературы традиционные. (…) Я имею в виду мотивы природы и железной дороги, то есть мотивы жизни и смерти. (…) Вспомним знаменитые слова Толстого о свече жизни Анны Карениной, погасшей на железной дороге; вспомним мужика, стучащего по железу, из ее сновидений. Вспомним „Век шествует путем своим железным“ Баратынского – строки, отразившие мучительные размышления поэта о трагической подоплеке цивилизации и движения прогресса. Стихи Некрасова и Блока, разговоры в поезде Рогожина с Мышкиным – ряд „прародителей“ романа Пастернака можно было бы длить и длить».[456]
О Толстом, Баратынском, Блоке, Некрасове, Достоевском сказано здесь верно. О самом же Пастернаке – с точностью до наоборот. Железная дорога в его творчестве больше, чем мотив, это настойчиво варьируемый образ, тема, символ, не несущие, как правило, негативного ореола. Достаточно вспомнить такие шедевры его лирики, как заглавные стихотворения книг «Сестра моя жизнь» и «На ранних поездах», чтобы убедиться в этом. Железная дорога со всеми ее атрибутами (станции, рельсы, паровозы, вагоны, шпалы, виадуки и проч.) пронизывает лирическую стихию Пастернака, подобно тому, как соленые волны – многие произведения самого плодовитого русского поэта-мариниста Пушкина.
(«Вокзал», 1913, 1928-1,55).
(«Поэзия», 1922-1,220).
(«После вьюги», 1957-2, 111).
(«Дорога», 1957-2,101).
В таком ощущении рукотворного чуда, прочно вошедшего в мир для преодоления расстояний и отчуждения людей, запечатлен новый взгляд человека XX века на железную дорогу, отвергающий первональное неприятие заморской диковины, которая посягала на весь уклад крестьянской России, хозяйственный и социальный. Уже один из первых пассажиров российского дилижанса на открытом 1 декабря 1820 года почтовом московско-петербургском тракте Ф. Ф. Вигель пророчески заметил:
