…Без неприметного следаМне было б грустно мир оставить.Живу, пишу не для похвал;Но я бы кажется желалПечальный жребий свой прославить,Чтоб обо мне, как верный друг,Напомнил хоть единый звук.И чье-нибудь он сердце тронет;И сохраненная судьбой,Быть может в Лете не потонетСтрофа слогаемая мной;Быть может (лестная надежда!)Укажет будущий невеждаНа мой прославленный портретИ молвит: то-то был Поэт!Прими ж мои благодареньяПоклонник милых Аонид,О ты, чья память сохранитМои летучие творенья;Чья благосклонная рукаПотреплет лавры старика! (VI, 49)Но как непохоже та же тема развита Баратынским, отрекшимся от «школы гармонической точности»! На первый взгляд, у него – смиренные, даже самоуничижительные строки. Но это лишь начальное, хотя, несомненно, и сознательно спровоцированное поэтом впечатление. Стихотворение нужно хотя бы правильно прочесть – и тогда своеобразным сигналом его тона станет старославянская форма окончания одного из слов второй строки: не на земле, а на земли.[216]
А как читать рифмующееся слово второй строки? На письме здесь «мое», но последняя буква может читаться двояко: как е и как ё. По инерции обыденной первой строки обычно и вторую произносят: «Но я живу, и на земли моё», – пренебрегая окончанием предыдущего слова. И получается невозможная для стиха Баратынского стилистическая какофония. Нет, у него – коли «на земли», так непременно «мое», то есть опять же архаическая (а стало быть, отнюдь не обыденная) форма слова, требующая соответствующей рифмы в третьей строке: «бытие» (а ни в коем случае не «бытиё», житьё-бытьё).
Вообще пристрастие Баратынского к рифме с огласовкой на архаическое е вполне очевидно:
Так ярый ток, оледенев,Над бездною висит,Утратив прежний грозный рев,Храня движенья вид.[217]Плод яблони со древа упадает:Закон небес постигнул человек!Так в дикий смысл порока посвящаетНас иногда один его намек.[218]А теперь вновь, уже правильно перечтем первое трехстишие:
Мой дар убог, и голос мой не громок,Но я живу, и на земли моеКому-нибудь любезно бытие (…)Не правда ли, в такой огласовке строки звучат вовсе не смиренно, а с большим достоинством? И обнаруживается попутно, что и другие слова, которые могли показаться вполне заурядными, обнажают семантическую глубину. «Убог» – ведь это не только «скуден», «беден», но и «у Бога» (приближенный, отнесенный к Богу).[219]
Столь же неоднозначно оказывается и заключающее первую строфу слово. «Не громок» – это же не просто «тих». Не здесь не только отрицание, а род приставки, близкой по значению к без-, отчетливо акцентирующей, в свою очередь, семантику корня слова. «Не громок» – «без грома», «не грозный», «доброжелательный». «У Баратынского, – отмечает Ю. Ивасик, – вообще очень много таких выражений: отрицательных по форме, но не всегда по смыслу: необщее выраженье (у Музы), незаходимыйденъ(рат), неосязаемые власти (в царстве теней), нечуждая жизнь (в пустыне), нежданный сын последних сил природы (поэт), творец непервых сил (посредственный литератор), благодать нерусского надзора (иностранных гувернеров), храни свое неопасенье, свою неопытность лелей (стихи, посвященные «монастырке» Смольного института). Эти необычные не заостряют его философическую поэзию».[220]
Осмысленность, как бы подчеркнутость почти каждого слова в стихе обусловлена ритмически. «Стих, – указывал Б. В. Томашевский, – так сказать, обогащает речь новыми знаками препинания, так как он членит речь ритмически, и это дает возможность оживлять те формы интонации, которые малодоступны прозе».[221]
