Первое начертание этой сценической поэмы, как оно родилось во мне, было гораздо великолепнее и высшего значения. (…) В превосходном стихотворении многое должно угадывать; не вполне выраженные мысли и чувства тем более действуют на душу читателя, что в ней, в сокровенной глубине ее, скрываются те струны, которых автор едва коснулся, нередко одним намеком, – но его поняли, все уже внятно, и ясно, и сильно…[226]
Слава Богу, конечно, что сам Грибоедов не остановился на «первом начертании» своего произведения, но обозначенный им в данном рассуждении жанр «сценической поэмы», очевидно, вполне правомочен.
Пьеса А. С. Хомякова «Димитрий Самозванец» традиционно рассматривается в сопоставлении с пушкинским «Борисом Годуновым». «Трагедия Хомякова, – указывает Г. А. Гуковский, – как бы продолжение пушкинской трагедии»,[227] – и, исходя из этого постулата, считает:
Хомяков строит характер Самозванца, своего главного героя, явно под влиянием Пушкина. Но он не понял Пушкина. Его Димитрий – романтический мечтатель, байронический герой, весь в порывах, в необузданных стремлениях, человек вне общества и вне истории.[228]
«Трагедия, – соглашается с предыдущим исследователем А. В. Архипова, – написана под сильным воздействием Пушкина и является как бы продолжением „Бориса Годунова“. В литературе уже отмечалось, что некоторые реплики – продолжение пушкинской трагедии или отклики на нее. Основные характеры трагедии – Димитрий, Марина, Шуйский – развитие характеров, намеченных Пушкиным».[229] «Хомяков, – утверждает и В. А. Бочкарев, – во многом учел опыт Пушкина. (…) Глубокая приверженность автора „Ермака“ романтическому мировоззрению, требовавшему для своей реализации соответствующих средств эстетического выражения, не помешала ему при создании „Димитрия Самозванца“ в какой-то мере проникнуться новаторским духом пушкинского „Бориса Годунова“. (…) Влияние Пушкина на Хомякова, столь разительно проявившееся в изображении народа, сказалось и в показе главных исторических персонажей, каковыми в „Димитрии Самозванце“ являются Димитрий и Шуйский».[230]
Оговорки здесь, казалось бы, сделаны: «как бы», «во многом»… Но по сути данные толкования не принимают в расчет жанровую природу произведения Хомякова.
Обилие прямых текстовых перекличек с трагедией Пушкина само по себе еще мало о чем говорит. Такого рода переклички могли быть в иных случаях прямым плагиатом, в чем, например, справедливо обвинял Пушкин булгаринский роман о Самозванце. Могли они носить и охранительный характер, как произошло в лобановской трагедии «Борис Годунов».[231] У Хомякова же они – род вызова, соревнования, отталкивания от известного читателю текста с целью выявить надличный, провиденциальный смысл стремлений героев, способных возвыситься над повседневным бытом и самой исторической действительностью.[232]
Трагедия Пушкина, вероятно, не удовлетворяет Хомякова прежде всего сосредоточенностью ее автора на «корыстных», «прагматических» побуждениях героев, которые ни на миг не в силах отринуть свои исторические путы. Хомяков готов даже упрекнуть самого автора «Бориса Годунова» в подобной фамильной «корысти». Нельзя в этом отношении не отметить не случайной, конечно же, детали – в самом начале первого действия в «Димитрии Самозванце» мелькает вдруг Пушкин:
Димитрий:
Что Пушкин! Ожил ли мой бедный сокол?
Пушкин:
Уже здоров и скоро, государь,
Повеселит тебя своим полетом.[233]
Это единственный персонаж из названных в произведении Хомякова по фамилии, который не упомянут в списке действующих лиц, открывающем пьесу. Драматург не хочет изначально заострять на этом внимания, но тем не менее – в отличие от пушкинской трагедии – указывает на подлинную роль Пушкиных в Смутное время, вовсе не столь активную и заметную, как это представлено в «Борисе Годунове». Есть здесь, возможно, и автобиографический намек: предки А. С. Хомякова в то время также ходили в сокольничих (мол, и автор «Димитрия Самозванца» мог бы показать своего пращура в толпе дворян).
Но это, конечно, мелочь, частное задорное подкалывание. Основное же направление состязания с Пушкиным Хомяков, наверное, видел в лирической стихии своего произведения.
