В 1839 году Лермонтов так описал смерть Александра Одоевского:
И осмысляя заново предсмертный монолог героя в «Завещании», мы сталкиваемся с цепью сигналов, позволяющих осмыслить вовсе не рядовую судьбу умирающего на чужбине воина. Он хочет побыть наедине с другом, отправляющимся на родину, от которой сам издавна был оторван. Разлучен по своей ли воле? И прощальный его «привет родному краю» неужели лишь только дань условной традиции? А что, если это невольный вздох по недостижимому? Он много лет не писал даже отцу и матери. По совершенному к ним безразличию? Тогда почему же он не хочет их опечалить?
Характеризуя героя лирического монолога, Д. Е. Максимов пишет:
Он – простой человек в социально-бытовом, а в некоторых отношениях и в психологическом смысле слова. И в образе этого простого человека сохраняется «лирическая душа» основного героя творчества Лермонтова. Герой «Завещания» – и «сосед», и «автор», который смотрит на домик соседа и слушает сквозь тюремную стену его песни, и человек с большим сердцем, штабс-капитан Максим Максимович, и ветеран 1812 г., рассказчик «Бородина», и даже – отчасти – разочарованный и скептический Печорин».[306]
Мы вправе дополнить этот ряд и героем стихотворения «Памяти А. И. О(доевского)».
Скорбь стихотворения «Завещание» по-особому просветлена. Рядом с умирающим – друг, брат. А стало быть, «глубокое и горькое значенье» его «последних слов» было понято, а значит, не потеряно и для нас. Более того, оно приобретает тенденцию стать нашим личным мироощущением.
«Есть два рода самопознания литературы, – справедливо замечает В. В. Мусатов, – критика и традиция. Художественное явление живет в последующие эпохи в оценке и анализе – с одной стороны, и в непрерывности творческой преемственности – с другой».[307]
Отзвуки стихотворения «Завещание» растворены в русской поэзии и часто непосредственно переосмыслены через собственные судьбы иными поэтами.
Так, в поэме Н. П. Огарева «Юмор» читаем:
