Чтобы согласовать образ жизни со своими убеждениями, молодые офицеры старались и в быту вводить в употребление «республиканские обычаи». В общей комнате помещен был «вечевой колокол». Каждый член артели имел право в него звонить, и тогда все собирались для решения неотложного дела.
В квартире «артельщиков» постоянно бывали гости, в частности юные лицеисты Иван Пущин, Владимир Вольховский, Антон Дельвиг, Вильгельм Кюхельбекер.
Несомненно, знал об артели и ближайший приятель всех четверых — Пушкин.
Особенно часто посещал квартиру Муравьевых, Бурцова и их друзей-офицеров Иван Пущин, который, по собственным его словам, почти жил здесь. У членов артели и лицеистов были общие учителя — дело в том, что молодые гвардейцы приглашали на частные квартиры известных профессоров и слушали их лекции по истории, праву, политической экономии и статистике. Лекции читали воспетые Пушкиным профессора Куницын и Галич, петербургские ученые Герман, Арсеньев (все впоследствии пострадали за свои либеральные убеждения). Помимо того, члены артели изучали языки — латинский, итальянский, турецкий.
Декабрист Андрей Розен говорит в своих воспоминаниях: «С 1822 года, по возвращении гвардии с похода в Литву, заметно было, что между офицерами стали выказываться личности, занимавшиеся не одними только ученьями, картами и уставом воинским, но чтением научных книг. Беседы шумные, казарменные, о прелестях женских, о поединках, попойках и охоте становились реже, и вместо них все чаще слышны были суждения о политической экономии Сея, об истории, народном образовании. Место неугасимой трубки заменяли на несколько часов в день книга и перо, и вместо билета в театр стали брать билеты на получение книг из библиотек».
писал о тогдашней гвардейской молодежи Федор Глинка.
Другой современник вспоминал, что тогда молодые офицеры на балах зачастую не танцевали, а обсуждали политэкономические теории.
«Ты, я слышу, танцуешь, — недоумевает в письме к брату в Париж один из молодых республиканцев, Николай Тургенев. — Графу Головину дочь его писала, что с тобою танцевала. И так я с некоторым удивлением узнал, что теперь во Франции еще и танцуют!» И дальше по-французски: «Экоссез конституционный, независимый, или контрданс монархический, или вальс контрмонархический?»
Наряду с пуританским надменным ригоризмом молодые люди декабристского закала порою выражали свое вольнодумство, свою благородную гражданскую независимость поступками подчеркнуто экстравагантными, вызывающе ироничными. Именно такой стиль поведения выбрал для себя обаятельный кавалергард Михаил Лунин. Для примера стоит привести рассказ об одной его шалости, учиненной во время летних маневров гвардии под Петергофом. Погода стояла жаркая. Изнемогая от зноя, солдаты и офицеры после учений норовили отлучиться из лагеря и искупаться в заливе. Однажды, отправившись прогуляться по взморью, великий князь Константин Павлович застал нескольких офицеров нагишом. Последовал выговор командирам полков. В результате чего по гвардии был отдан приказ, строго воспрещавший купаться на том основании, что появление гвардейцев в голом виде возле проезжей дороги (которая тут проходила по берегу залива) нарушает приличия. Зная заранее, когда его генерал будет проезжать по дороге, Лунин за несколько минут перед тем залез в воду в полной форме — в кивере, мундире, ботфортах, так что генерал еще издали увидел барахтающегося в воде офицера. Когда генеральская коляска с ним поравнялась, Лунин быстро вскочил на ноги и, стоя по пояс в воде, вытянулся и почтительно отдал честь. Озадаченный командир подозвал к себе офицера, узнал в нем Лунина, любимца великих князей и кумира кавалергардов, и с изумлением спросил:
— Что это вы тут делаете?
— Купаюсь, — ответил Лунин, — а чтобы не нарушить предписание вашего превосходительства, стараюсь делать это в самой приличной форме…
Рискованные шалости молодых гвардейских офицеров выглядели явным вольнодумством на фоне мелочной регламентации и муштры, которые насаждал в стране и в армии граф Аракчеев. Одной из самых невинных проказ считалось перевешивание вывесок. Этим занимались ночью под носом у полиции. Наутро над аптекой красовалась вывеска гробовщика, над мясной лавкой — модистки, над булочной — сапожника и т. д.
