«…После того, как распространилась в городе весть о погибели Пушкина, — писал В. А. Жуковский, — поднялось много разных толков; весьма естественно, что во многих энтузиазм к нему как к любимому русскому поэту оживился безвременно трагическою смертию (в этом чувстве нет ничего враждебного; оно, напротив, благородное и делает честь нации, ибо изъявляет, что она дорожит своею славою); весьма естественно, что этот энтузиазм, смотря по разным характерам, выражался различно, в одних с благоразумием умеренности, в других с излишнею пылкостию; в других, и, вероятно, во многих, было соединено с негодованием против убийцы Пушкина, может быть, и с выражением мщения… Многие, вероятно, говорили, как бы хорошо отпрячь лошадей от гроба и довезти его на руках до церкви; другие, может быть, толковали, как бы хорошо произнести над ним речь и в этой речи поразить его убийцу, и прочее и прочее».
Потрясена была не только Россия.
Четырнадцатого марта 1837 года литератор Н. А. Мельгунов писал из Германии С. П. Шевыреву: «Ты обещаешь мне подробное известие о смерти Пушкина. Это происшествие произвело здесь сильное впечатление, и в течение двух или трех недель все газеты, немецкие и французские, были им полны, так что иное я, может быть, знаю обстоятельнее, чем вы».
Непричастный государственной силе и власти, Пушкин тем не менее обладал огромным влиянием на умы и души своих сограждан. Он не только выразил в своих стихах целую эпоху, но и сама личность поэта на протяжении двух десятилетий была в центре общественной жизни страны. И эта кровная связь поэта со своим временем — с тем периодом нашей истории, который мы сегодня называем пушкинской эпохой, — говорит о важнейшей черте его гения: о пушкинском свободолюбии и человечности. Бесстрашная защита высоких человеческих понятий посреди рабской приниженности — вот дело его жизни.
И до конца Пушкин пронес умение ставить достоинство человека превыше всего. Рассказывая о последних часах поэта, В. И. Даль вспоминал: «Когда тоска и боль его одолевали, он крепился усильно и на слова мои: „Терпеть надо, любезный друг, делать нечего, но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче“, — отвечал отрывисто:
— Нет, не надо стонать; жена услышит, и смешно же это, чтобы этот вздор меня пересилил: не хочу».
В минуту смерти поэта — современники это поняли — для Пушкина наступило бессмертие.
Ф. И. Тютчев свое стихотворение «29 января 1837 года» заключил пророческими словами:
Когда мы сегодня бродим по тем же улицам, по которым более полутораста лет тому назад проходил Пушкин, когда мы поднимаемся по тем же ступеням, по которым взбегал он, когда изгибы старых каналов открывают нам те же виды, которые знакомы были и ему, мы со всею ясностью чувствуем, что пушкинский Петербург — это не только нечто давно минувшее и едва различимое в историческом отдалении.
Пушкинский Петербург — понятие, в котором заложена мысль о знаменательном явлении русской культуры. Речь идет не только об отдельных зданиях, людях, событиях. Речь идет о том духовном опыте, который стал итогом двух пушкинских десятилетий жизни Петербурга.
Вглядываясь в эту жизнь, мы тем вернее можем уловить направление исторического потока, неуклонно возвращающего страну на путь европеизации, к тем началам и принципам, что привнес в русское сознание век Пушкина.
