Содержание придворного штата и дворцовой челяди обходилось в колоссальные суммы. Но это не смущало ни Александра, ни Николая. «Петербург занят преобразованием в костюме фрейлин и придворных дам, — сообщает современник в ноябре 1833 года. — Придумали новый, как говорят, национальный костюм, который эти дамы будут обязаны носить в дни больших выходов при дворе. Это нечто вроде офранцуженного сарафана, из бархата зеленого цвета — для статс-дам и пунцового — для фрейлин». Хотя фрейлины и статс-дамы принадлежали ко двору царицы, мысль о введении дамских мундиров несомненно принадлежала самому Николаю Павловичу. Затея обернулась новыми, весьма значительными тратами. «Осуждают очень дамские мундиры — бархатные, шитые золотом, — особенно в настоящее время, бедное и бедственное», — записал в дневнике Пушкин.
Для Петербурга 1830-х годов чрезвычайно характерна та огромная роль, которую царь отводил своему двору. При скудности русской государственной жизни Николай придавал дворцовым церемониям, приемам, праздникам вид важнейших событий.
Четырнадцатого декабря, в годовщину подавления восстания 1825 года и своего вступления на престол, Николай I ежегодно давал бал. В записках графа М. А. Корфа рассказывается об этом так: «Со времени восшествия 14-го декабря 1825 г. император Николай неизменно праздновал их годовщину, считая всегда это число днем истинного своего восшествия на престол. Все лица, принимавшие прямое или косвенное участие в подвигах достопамятного дня, были собираемы ко Двору, где или в малой церкви Зимнего дворца, или в церкви Аничкова совершалось благодарственное молебствие, при котором, после обыкновенного многолетия, были возглашаемы сперва вечная память „рабу божию Михаилу (Милорадовичу) и всем, в день сей за веру, царя и отечества убиенным“, а в заключение многолетие „храброму всероссийскому воинству“. Затем все присутствующие допускались к руке императрицы и целовались с государем, как в светлый праздник. Много лет сряду государь приезжал еще в этот день в Конногвардейский и Преображенский полки, которые, как известно, прибыли первыми на площадь для защиты правого дела… В прежнее время в это число бывал всегда маленький бал в Аничковом дворце».
Грандиозный бал устраивали в Зимнем дворце под Рождество. Нередко великолепием двора старались поразить воображение влиятельных иностранцев.
Вот что рассказывает о бале, устроенном в Зимнем дворце в честь турецкого посла, К. Я. Булгаков в письме к брату в декабре 1833 года: «Какой великолепный был бал в большой зале! Турки глаза растаращили… Посол танцевал польского с императрицей, ужинал за ее столом с австрийским послом… Бал начался в 9 часов и с ужином продолжался до двух… Давно я не видел двор столь блистательным».
На этом бале в качестве зрительницы присутствовала Надежда Осиповна Пушкина.
Тринадцатого февраля 1834 года Надежда Осиповна сообщала дочери: «Александра сделали камер-юнкером, не спросив на то его согласия, это была нечаянность, от которой он не может опомниться. Никогда он того не желал. Его жена теперь на всех балах, она была в Аничковом».
Придворное звание обязывало Пушкина являться в Зимний и Аничков дворцы, надев ненавистный ему камер-юнкерский мундир. «6-го бал придворный (приватный маскарад). Двор в мундирах времен Павла I-го. Граф Панин (товарищ министра) одет дитятей. Бобринский — Брызгаловым (каштеляном Михайловского замка; полуумный старик, щеголяющий в шутовском своем мундире, в сопровождении двух калек-сыновей, одетых скоморохами. Замеч. для потомства). Государь — полковником Измайловского полка, etc. В городе шум, находят это все неприличным». Это строки из дневника Пушкина в январе 1835 года.
По воспоминаниям, граф Панин был высокого роста и худощав — в детском костюмчике он несомненно выглядел чрезвычайно карикатурно. Вероятно, под стать ему были и другие ряженые.
Шутовские маскарады давались в царском дворце нередко. Они были необходимыми эпизодами жизни петербургского большого света. Царский дворец превращался в заурядный барский дом, где челядь и многочисленные кормимые хозяином гости всячески изощрялись в шутовстве и дурачествах, дабы угодить богатому барину, а он ни от чего другого не чувствовал такого удовольствия, как от этого заискивания и унижения окружающих.
«Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию, — записал Пушкин в дневнике 10 мая 1834 года. — Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного».
Рядом с этой записью есть несколько других, как нельзя лучше демонстрирующих решимость поэта совершенно отстраниться от всех затей придворного холопства.
