Когда в процессе короткой, но исключительно продуктивной дискуссии выяснилось, по какому делу к нему пожаловал сосед, и что кавказской внешностью, которая ввела в заблуждение общественность подъезда, хозяин на самом деле обязан своим пред¬кам, испанским переселенцам-коммунистам; что они нашли пристанище в Москве в конце тридцатых, спасаясь от преследований режима каудильо, и приходились чуть ли ни родственниками легендарной Долорес Ибаррури, предпочитавшей умереть стоя, чем жить на коленях; когда выяснилось, что имя Гена есть лишь упрощенный эрзац непривычного для славянского слуха имени Гонсало и что он, Гонсало Мария Фернандо Монрой-и-Писарро, профессор, заведует кафедрой испанской словесности – а какой еще словесностью заведовать урожденному испанцу? – одного из московских вузов; что он, несмотря на то, что живет с рождения в Москве – чудовищно, но факт остается фактом – так и не сумел полюбить водку, более того, – карамба! – он ее просто ненавидит, а если уж и пьет, то только вино, малагу или, в крайнем случае, херес, которым он с удовольствием угостит соседа в честь знакомства...
«Попробуйте, Александр. Это сухой херес... очень сухой! Его мне привезли в подарок друзья из Испании. Превосходный вкус, не так ли? И вот что: называйте меня просто Гена».
«Восхитительно, Гонсало. Давай на «ты»... Нет проблем? Я для друзей про¬сто Алик. Ты любишь корриду, Гонсало?»
«Вы... ты удивишься, Алик – нет! На мой взгляд, слишком жестокое зрелище, атавизм. Хотя многие говорят: уйдет коррида, кончится Испания. Но, увы, испанцы должны готовиться к тому, что ее скоро запретят».
«Ну да, ну да – либо Евросоюз либо коррида, понимаю...»
Когда все это выяснилось, они долго смеялись. До слез смеялись, сидя по старой доброй московской интеллигентской традиции на кухне и потягивая настоящий испанский… – бывает же такое чудо – настоящий испанский херес в Москве! А потом Гонсало взял в руки гитару – вы когда-нибудь видели испанца без гитары? – и очень красиво спел каталонскую песню. А когда херес закончился – всему приходит когда-то конец – они стали пить еще час назад ненавистную ему, Гонсало, но такую милую русскому сердцу, водку.
Когда за окнами стемнело, они стали приятелями.
А бедным жителям злосчастного подъезда не оставалось ничего иного, как с горечью признать постыдное поражение в этой необъявленной войне с призраками и превратиться в некотором смысле в конформистов, примирившихся с неизбежным и неискоренимым злом.
Максимов же, напротив, обрел четкую, как гравюра Дюрера, цель в жизни.
За время своей профессиональной деятельности Максимов успешно преодолевал стадии формирования убеждений, испытав свои силы в качестве штатного сотрудника в нескольких изданиях. Наивная душа – он тщетно надеялся найти ту неприметную точку равновесия между служебными обязанностями, то бишь лояльностью к издательству, и своей порядочностью, помноженной ко всему прочему на чувствительную совесть и возведенной в степень интеллигентского воспитания.
Но задача оказалось исключительно сложной, особенно в такой переломный во всех отношениях исторический момент. Все без исключения отечественные СМИ переживали период, когда малейшие изменения в штате редакции, смене собственников и, естественно, в наборе начальников страны, немедленно приводили к кардинальному изменению шкалы ценностей издания.
Так и не обнаружив полностью соответствующий его убеждениям печатный или иной орган масс-медиа, последние месяцы Максимов наслаждался относительной свободой.
Выбору этому предшествовал на первый взгляд ничем не примечательный, даже банальный разговор, произошедший совершенно случайно между ним и его старым – старее некуда – другом и единомышленником Борей Квинтом.
Однажды они, подчиняясь благоприобретенной привычке хотя бы раз в неделю общаться, не прибегая к помощи электронных средств коммуникации, балагурили у Максимова на кухне – а где ж еще?
Хозяин стоял у плиты и занимался любимым делом – жарил мясо. Делал он это настолько профессионально, что его ближайший друг частенько советовал ему сменить журналистику на бизнес в сфере общественного питания, то есть заняться, наконец, чем-то полезным. Сам Квинт неторопливо потягивал пиво и, добродушно улыбаясь, внимал рассуждениям друга.
Помнится, в тот день Максимов спонтанно начал с рассуждений о предмете, аппетитно шипящем перед ним на сковородке. Суть их сводилась приблизительно к следующему.