До какой степени мы, городские жители, в сущности, абстрактно воспринимаем то, что едим. Скажем, бифштекс... Для нас он всего лишь продукт питания: кусок органики, состоящий из протеинов, жиров, витаминов, обладающий определенным вкусом, энергетической ценностью – столько-то калорий, столько-то миллиграммов, процентов. Как далеки мы, чего греха таить, в пространстве, времени и, что немаловажно, духовно от того места, где произошло убийство несчастного животного, предназначенного нам в пищу. Мы научились правильно упаковывать мертвую плоть, дабы придать ей эстетическую ценность; выложенная на полку холодильника в магазине, она должна быть привлекательна для покупателя; выбирая кусок, мы не спеша перебираем части того, что когда-то бегало, мычало, бодалось, кукарекало, хрюкало и просим: «Вот этот кусочек, нет, нет, следующий, вон тот…»
— Это не цветочек или туфельки для любимой дочурки, лю-ди! Это мя-со! – вскричал Максимов, переворачивая кусок на сковородке. Бифштекс сердито зашипел, как бы разделяя его возмущение. – Это часть плоти живого существа, предварительно умерщвленного, обезглавленного; с которого содрали кожу, выпустили кровь, выдрали внутренности и после такой «гуманной» процедуры разделали на куски. А ведь существа эти часто обладают зачатками интеллекта!
— Здесь я полностью с тобой согласен. Некоторые наши собратья по виду не обладают даже зачатками.
Но никак не желающий уняться Максимов перебил его и красочно описал, какой путь предстоит пройти умерщвленной плоти через лютый мороз холодильников, через гигантские расстояния по морям и океанам, по лесам и степям, прежде чем мы бросим его на сковороду и будем наслаждаться с бокалом вина в руке, любовно переворачивая с бочка на бочок и наблюдая как он покрывается аппетитной корочкой. Ничего удивительного, что сочное говяжье филе, выросшее на высокогорных лугах далекой Аргентины, или шпажка шашлычка из новозеландского барашка, которые мы подносим ко рту в московской квартире, давным-давно утратили связь с тем, от кого происходят. Никому и в голову не придет пожалеть бедное животное, отдавшее свою жизнь на другом конце света «во имя» утоления нашего голода.
– Алик, – произнес Боб, почувствовав в этих мыслях явную угрозу не только сегодняшнему ужину, но и душевному равновесию друга, – уж не собираешься ли ты превратиться в травоядное? Хочешь, я расскажу тебе другую историю? Например, на Кавказе или в Средней Азии люди гораздо ближе к девственной природе. Они не бегут в магазин, если захотят вкусно поесть. Да и магазина поблизости просто нет! Нету магазина... Они, знаешь ли, берут в руки остро отточенный нож и, не мучаясь угрызениями совести, без всякого сожаления убивают скотину, а затем готовят еду с самого начала, не сходя с места. Мясо бросают в казан и начинают жарить еще до того, как оно успевает остыть от недавно наполнявшего его живого тепла.
– Понимаю – ты хищник, Боб!
С этими словами Максимов со стуком поставил перед Квинтом тарелку со спорным, но не перестающим от этого быть эстетически и гастрономически привлекательным бифштексом, и заметил в заключение:
– Но я согласен... Ничего не поделаешь – хищники не рыдают над несчастной жертвой, тем более, когда собираются ее сожрать.
И оба, стремясь перебороть минутную слабость, едва не сломившую их закаленный дух, с аппетитом вонзили зубы в умопомрачительно вкусную, несмотря ни на какие угрызения совести, жареную плоть.
Когда с вопросом «Быть или не быть вегетарианству?» разобрались таким натуральным и убедительным способом, Квинт, помнится, стал возмущаться беспринципностью коллег Максимова по журцеху:
– Все они проститутки! Вся твоя пресса заболела желтухой, – кричал он. – Ты не находишь, Алик, а? Ты мне скажи, вам что, всё равно кто платит?
– Нельзя быть таким непримиримым, Боб. Где твоя толерантность? Просто некоторые... ну, как бы никак не могут определиться со своей «сексуальной» ориентацией, а когда определятся, тогда и будет, как в других нехороших странах. По-думать только, двести лет подряд отстаивать одни и те же принципы. Скучно, ей богу, блин!
– «Ей богу» и «блин» не идут в одной упряжке, Алик. Это еще Чингиз Айтматов говорил.
– Это он про водку и айран. Как раз наоборот – идут!
– Водка и айран идут, а «ей богу» и «блин» – нет, – настаивал на своем Квинт.
– Пусть так. Я тебе лучше секрет открою: в наше турбулентное время нужно правильно отслеживать момент. Конечно, не возбраняется пользоваться честно заработанным авторитетом в журналистской среде. Но посылать свои материалы нужно исключительно в те масс-медиа, которые в данный момент наиболее близки по духу. Просекаешь?
– А мне-то что сечь? Ты газетчик – сам и секи.
– Что я и делаю! Гарантированного заработка нет, но такое свободное плавание мне больше по душе.