Он просмотрел свежую «Геральд Трибьюн». Когда надоело, стал глазеть в иллюминатор. Потом, от нечего делать, вытащил из кармана на спинке кресла перед собой журнал авиаперевозчика и изучил воздушные линии, салютным залпом выстреливающие из кружочка, обозначающего столицу. Другими словами, вел себя так, как ведут себя тысячи людей во всем мире в те сравнительно редкие часы, когда получают кратковременный статус под лаконичным названием «пассажир».
Воздушный корабль набрал высоту и лег на желанную ортодромию, чтобы в срок и с наименьшими затратами горючего достичь противоположного берега океана.
Где-то внизу, в десятикилометровой пропасти, застыли в тысячелетних попытках завоевать сушу гигантские, но выглядевшие сверху игрушечными, океанские валы, аккуратно отороченные белыми кружевами пены. Они были похожи накрахмаленные фартучки для горничных и с высоты казались неподвижными и безразличными ко всему происходящему в вышине.
Крыло в иллюминаторе рассекало прозрачный воздух, пока через несколько минут самолет не вошел в зону слоистой облачности.
Океан исчез. Все поглотила молочная пелена, такая густая, что конец крыла было невозможно разглядеть; самолет стал неприятно вибрировать; вспыхнули апельсиновые пиктограммы над креслами. Они призывали сознательных пассажиров не валять дурака и пристегнуть привязные ремни, тогда как капитан невнятно сообщал о возникшей турбулентности, что отнюдь не редкость над океанами.
Не редкость так не редкость. Только нервирует она, эта турбулентность, наводит на неприятные мысли о бренности существования. Но на Максимова, в отличие от большинства присутствующих на борту, она нагоняла сон…
…Крыло стало как-то неестественно изгибаться, потом последовал взмах, еще один, потом еще и еще, и вот оно уже вздымается и опускается.
«Забавно. Совсем как у живых самолетиков из диснеевских мультфильмов», – вяло подумал Максимов.
Он привстал, чтобы глянуть в противоположный иллюминатор. Так и есть – вторая плоскость также мерно вздымалась и опускалась на фоне играющего всеми оттенками ультрамарина волшебного океана.
Засыпающему Максимову отчего-то вспомнились полузабытые юношеские стишки. Он их написал в школе, посвятив своей первой, самой чистой и в тот момент казавшейся вечной любви.
И стоило подумать об этом, как тотчас в налетающем потоке причудился ему воздушный шарик со строчками, нанизанными буква за буквой на привязанную к нему веревочку. Даже слова, вроде, разобрать можно. А он-то думал, что забыл... Как же они назывались, стихи-то? Вспомнил – «Приглашение в полет»... Что-то о вечном Риме, галактиках и тому подобный романтический бред.
Ничто не забывается – всё хранится в подсознании, строго и аккуратно, как на библиотечных полках. А может быть, даже передается по наследству. Надо только прийти и снять с полки нужное воспоминание, стряхнуть с него пыль и пережить заново прошлое.
Веревочка с буквами раскачивалась все сильнее и сильнее. Нужно подобраться поближе, тогда может быть удастся что-то прочитать. А можно перепрыгнуть на облако, напоминающее старый двор, заросший травой – не такой идеально стриженой ежиком, как в лондонском Гайд-парке, а дикой, необузданной, со спутанными стеблями и семенами, похожими на круглые крошечные подушки с кнопкой в середине. Бабушка называла такие подушки, раскиданные дома по дивану, «думками». «Прикладываешь голову, и славно думается», – объяснялся она внуку... А семена – их можно было есть. Не очень-то, честно говоря, вкусные, но за недостатком настоящих лакомств, все равно ели.
Но это было не с ним, это было с совершенно другим человеком – с Сашкой.
...Маленький Сашка грохнулся на землю после предательского удара Сереги. Упал, и прямо перед носом, близко-близко, увидел пыльную траву.
Он хорошо запомнил тот момент, наверно из-за удара, который подействовал на него, как фиксаж на фотографию. В поле зрения находился только жук-пожарник, или солдатик, как их еще называли, – красного цвета с черными пятнышками на овальной спинке. Насекомое медленно карабкалось по травинке куда-то в небо, не подозревая, что ползти осталось совсем немного. Травинка вот-вот кончится, и выбора не останется – только путь обратно, вниз. Жуку казалось, что небо уже близко. Так и не дополз до него, бедняга...
Почему-то именно этот крошечный жучок в нескольких сантиметрах от его лица еще больше обострил чувство унижения, которому он только что подвергся. Раньше эти жучки ему были даже симпатичны, а сейчас он представил себя сосуществующим с такой ничтожной букашкой на одном уровне мироздания и разозлился.
Злость с размаху саданула по голове, но не снаружи, а откуда-то изнутри. Тогда он еще не знал, что это надпочечники, подчиняясь сигналам первобытного страха, послушно выплеснули в кровь адреналин, побуждая его драться, невзирая на опасность. Слезы капали на продолговатые маленькие листочки и еще долго оставались в них, как в чашечках.