Матвей Петрович никак не мог привыкнуть к этой дурацкой манере изъясняться.
«А, хрен с ним, зато оплачивается вся эта околесица так, что, если потребуется, можно и по-китайски научиться болтать… даже стихами», – подумал он.
А вслух сказал, явно подыгрывая:
- Чаек? Чаек – это хорошо! С удовольствием, милая. Нашего давай, черного, с лимоном.
«Да вот и эта телка, к примеру, что тут выеживаться, типичная провинциальная профурсетка. С подружками матом кроет – уши вянут...», – подумал он, непонятно отчего раздражаясь.
- А расстегайчик не отведаете? И кулебякой могу угостить, – предложила между тем Милка.
Матвей Петрович очнулся и, преодолевая отвращение к себе за то, что приходилось изображать из себя придурка, ответил в таком же идиотском стиле:
- Не грех и расстегайчик испробовать, барышня.
- У меня тут с вязигой, и с печенью налимьей... да кулебяка мясная тоже имеется... Всё с пылу с жару, свеженькое – пальчики оближете!
- Валяй рыбные, б…! – еле сдержался, чтоб не выматериться, Матвей Петрович.
Девушка даже ухом не повела – удалилась и вскоре появилась вновь, уже с подносом, полным всякой всячины. Помимо расстегаев не забыла от собственных щедрот, так сказать, добавить и бутербродики с присной памяти «осетровой» и к чаю, конечно же, вазочку с вареньем; а там и печенье, орешки, еще какие-то сладости, а главное – заледеневшую бутылку «Белуги».
- К слову сказать, переживающий третий и, скорее всего, последний переломный возраст, Матвей Петрович уже давно положил глаз на аппетитную Милку. Что поделать, возбуждала она в нем необъяснимую страсть своими округлостями, пользующимися известностью в кругу обслуживающего персонала и многочисленных гостей охотхозяйства. До поры до времени он все же не осмеливался на решительные действия, чуял – кое-кому это может и не понравиться. Но на высочайшее разрешение надежда оставалась.
Милка же, пока в мозгу престарелого донжуана бродили эти неконтролируемые похотливые мысли, расставляла на столе принесенную снедь, наливала ему чай из заварного чайника с красными яблоками на пузатых боках и двусмысленно постреливала глазками, разогревая в угасшие было страсти:
- Угощайтесь на здоровьичко, Матвей Петрович, приятного вам аппетита!
- «И где он их только набирает? Определенно на Киевском!», – подумал Матвей Петрович то ли с осуждением, то ли с завистью.
Ему вдруг до одурения захотелось хлопнуть по откляченной по-лошадиному Милкиной заднице.
Прошло полчаса. Матвей Петрович окончательно перестал быть похожим на кинорежисссера, в образе которого внедрился в наше повествование.
Во-первых, помятость увеличилась изрядно; во-вторых, по какой-то причине нервничал все больше и больше, что характерно не для режиссеров, а наоборот – для тех, кто их окружает. Сильно потел – даже пиджак скинул. Тот, кто видел его всего двенадцать часов назад, ни за что бы не поверил, что перед ним тот же самый человек.
Он успел выпить три стакана чаю к тому времени, когда входная дверь распахнулась, и в комнату энергично вошел мужчина в сопровождении двухметрового верзилы с лицом шестнадцатилетнего отрока.
Был этот человек кряжист, среднего роста, чуток повыше и помоложе Матвея Петровича; пегие волосы еще не покинули массивной, немного великоватой головы, да и седины накопилось самую малость, а если и была, то на фоне волос не очень-то и заметна; голова на крепкой шее, лицо простоватое, деревенское, не без признаков ума. Глаза водянистые, светлые. Одет в охотничий костюм, хотя оружия при нем не имелось.
Короче – типичный номенклатурный деятель времен последнего генерального секретаря на охоте. Держался, соответственно, по-хозяйски.
- Привет, Марлен, – поздоровался первым Матвей Петрович таким тоном, как будто ему только что разрешили обращаться на «ты», а он пока не успел привыкнуть к такому панибратству.
- Здравствуй, здравствуй, Матвей, – ответил деятель тоном, не предвещающим ничего хорошего, и угрюмо уставился на Матвея Петровича. – Ну, чего молчишь, валяй, рассказывай...
- О'кей, – начал, было, Матвей Петрович и поперхнулся, наткнувшись на недобрый взгляд.
Дело в том, что Марлен Марленович Проньин, – а именно такое имя носил этот человек, – считался идейным борцом за очищение русского языка от скверны иноземного происхождения. Как известно, министр народного просвещения и пропаганды третьего рейха Геббельс хватался за парабеллум, когда слышал слово «культура». Так и у этого человека – при слове «о’кей» рука тянулась к охотничьему ружью, обладающему не меньшей убойной силой. Почему охотничьему? Забегая вперед, поставим читателя в известность: наилюбимейшим занятием господина Проньина, если не считать зарабатывания денег, была охота. Но об этом после...
– И-извини, Марлен, – испуганно икнул Матвей Петрович, – я только хотел сказать, что все прошло по плану. Кролики на месте. Через две недели можно забирать. Этот подполковник... ну ты помнишь, о ком я... Обещал уложиться в две недели.
– Что значит обещал? Ты что, Матвей, не въезжаешь? Я тебя предупредил. Если подведешь, партбилет на стол положишь, – пошутил он, криво усмехаясь.