Остается добавить, что в тот достопамятный вечер имела место одна странность, которую впоследствии Максимов вспоминал как некое указание свыше, хотя и не верил, что над его головой есть что-то еще кроме атмосферы и бесконечного космического пространства за ее пределами. Он точно помнил, что когда они с Бобом снова схватились за пульт и стали переключать каналы, они, как ни старались, не могли найти ничего жизнеутверждающего. Эфир заполняли нескончаемые перестрелки, зверские, леденящие кровь избиения, оторванные руки, ноги, выколотые глаза и отрезанные уши, размазанные по асфальту тела сброшенных с крыш людей, взорванные автомобили, вертолеты, самолеты и другие транспортные средства.
Они плевались, но, похоже, все каналы соревновались между собой в демонстрации насилия, вступив в своеобразный картельный сговор. Такая солидарность в выборе тематики еще больше укрепила Максимова в верности умозаключений друга о неискоренимости зла.
Осознав, в конце концов, тщетность попыток уйти от суровой правды жизни, они выключили кровожадный прибор.
Несмотря на мимолетность, событие это оставило след в душе Максимова – этакую микроскопическую занозу, о которой забываешь, если не трогать, но стоит легонько прикоснуться, как она напоминает о себе досадной болью.
В тот раз они переключились на другую тему, но заноза в так и осталась.
Истекло уже полгода, как Максимов послал всё к чертям собачьим и, к счастью, теперь свободен!
Он стоял у окна и вспоминал тот вечер, который стал в каком-то смысле переломным в его жизни. Может быть, именно в такие моменты человек подсознательно приходит к решениям, которые поначалу кажутся несерьезными, но впоследствии чудесным образом проявляются, подобно изображению на фотобумаге, закрепляются, как в фиксаже, и становятся основополагающими на всю оставшуюся жизнь.
А сегодня его бывший товарищ по цеху Эдик Панфилов из «Галиматьи» – так с необыкновенной нежностью называл Максимов газету «Московский очевидец» – преподнес ему незаурядную головоломку. И сделал это, подлец, точь-в-точь после твердого решения Максимова оторваться с Алёной куда-нибудь в теплые края с сапфировым небом над головой. Дней на десять, больше не надо… Туда, где солнце по вечерам беззвучно тонет в море, туда, где можно продлить такое короткое в здешних широтах лето и набрать нужное количество естественного витамина Д, а заодно и Е, столь необходимых для организма в течение долгой и слякотной московской зимы.
Эдик позвонил и сообщил об одном случае, произошедшем в прошлом месяце в заливе на окраине города. Информацию Эдику, естественно, слил один из его многочисленных ментовских дружков или кто-то из следственного управления – их и там и тут у него предостаточно.
– Но старик, имей в виду – дело подвешено… В смысле, висяк. Нет идей, понимаешь. Улик никаких, кроме трупа. Хотя согласись: труп со смертельным ранением, нанесенным мечом, – это сильно! Преступление, по крайней мере, имело место быть. Но убитый не опознан. Никто не обращался, зацепиться не за что.
– Мне-то какой интерес, Эдик?
– Чувак, – ввернул Панфилов бессмертный штамп из аксеновского лексического наследия, – ты понимаешь, убийство выходит за рамки обычного. Это же не бытовуха, в конце концов. Это ж твой профиль, Алик. Может, какая-нибудь эзотерика? Тебе виднее. Ты ж занимался, ну, тогда сектантами из Ростовской области, кажется.
– А с чего ты взял, что это секта?
— Шнитке, ты его знаешь, сказал.
— Композитор?
— Причем тут композитор? – оторопел Эдик. – Шниткин, патологоанатом из МУРа.
— А, этот… Ваш патологический анатом уже вступил в счастливый возраст, когда снова начинают почитывать «Анжелику». Тайком...
— Ты его недооцениваешь.
— Переоцениваю... Тащи, что у тебя есть, а там посмотрим. Сколько?
— Ну, Александр Филиппович, ты же знаешь расценки. Ну, и,.. как обычно, ментам подкинуть. За «так» ничего не делается.
— Пока не вижу ничего экстраординарного, Эдик. Давай договоримся: сначала по минимуму, а если определится в этой мякине что-то стоящее. Ты меня не первый день знаешь, Эдик.
— Об чём речь, старик, об чём речь... но... – он мелко засуетился, – ты бы не мог… небольшой авансик...
В голосе Эдика прозвучала хорошо отрепетированная мольба, замешанная на страдальческих интонациях.
— Подгребай, Эдик, подгребай, – перебил Максимов.
Когда Алик нырнул в постель, Алёна уже спала, как обычно совершенно неслышно.
Он склонился к ее лицу, чтобы проверить, дышит ли она, как проверяют родители грудных детей. По ковру были рассыпаны листки ее статьи. Ночник проливал желтоватый свет на бледное лицо, и он еще раз с удовлетворением подумал, как ему повезло, что такая необыкновенная девушка любит его. Что любит, он не сомневался, хотя всякий раз, трезво рассудив, неизменно приходил к выводу, что поддаваться самообольщению и терять контроль над ситуацией ни в коем случае следует. Тем более с такими, как она.
Алёна заворочалась и проснулась. Потом обняла, нежно погладила по спине и неожиданно спросила:
