Подчеркнуто замедленные движения выдавали степень важности прибывшего. Был он облачен в свободного покроя синий пиджак; из-под небрежно расстегнутой верхней пуговицы светлой рубашки под горлом виднелась футболка; голову украшала морская фуражка. Под носом у господина этого красовались пышные седоватые усы.
Нурулло хоть и приподнялся, но, сохраняя достоинство, остался поджидать гостя у дастархана. И только когда приезжий, кивнув охране оставаться у машины, подошел к столу, хозяин радушно распахнул объятья.
— Субхатон ба хайр, рафики Матвей! Хайра макдам[50], – приветствовал он вновь прибывшего.
— Салом, Нурулло-офо, – прозвучало в ответ. – Однако, далеко ты забрался!
— Что поделаешь, уважаемый Матвей Петрович, – на чистейшем русском ответил хозяин. – Как там в вашей песне поется – «Не слышно шума городского, на Невской башне тишина?» Здесь, Матвей, нет ни электричества, ни телефона. Ничего нет... Даже кишлак этот не существует! Его нет на карте. Как пятьсот лет назад. Зато здесь спокойно. Я здесь хозяин – что хочу, то и творю! А электричество? Вон, смотри, своя электростанция, дизельная. Телефон, сам знаешь, не проблема. Вот, хочешь Москву набрать? Возьми мой, спутниковый. И потом, ты же знаешь, я отсюда только делами руковожу. Отдыхаю в другом месте, ха-ха...
— Понятно, – согласился Матвей Петрович, оглядывая эту своеобразную «ставку верховного главнокомандования».
Затем хозяин, следуя восточному этикету, засыпал дорогого гостя вопросами, имеющими цель показать, насколько глубоко его беспокоят состояние здоровья, учебы, дел родных и близких Матвея Петровича, равно как и другие семейные новости. Он расспрашивал настолько подробно, как будто его скрепляла с этими людьми даже более прочная и многолетняя дружба, чем, собственно, с самим гостем.
Когда выяснилось, что в ближайшее время кровным, а также и другим родственникам гостя ничто серьезное не угрожает, с дознанием было покончено, и Нурулло спросил:
— Надеюсь, путь был легким и приятным? У нас хорошо в это время года.
С этими словами он обвел широким жестом уныло раскинувшийся за забором пыльного цвета ландшафт, не отягощенный, насколько хватал глаз, ни единым деревцем.
В область, очерченную его жестом, попали также и куры с индюками, которых успел заинтересовать и второй объект на четырех колесах, бросивший якорь рядом с первым. Птицы деловито окружили двух телохранителей Матвея Петровича, легкомысленно считая их неодушевленными предметами. И не удивительно – они стояли так же неподвижно, как стоят часовые у Мавзолея на Красной площади или их коллеги с миниатюрными «стогами» то ли из овечьей, то ли из чисто медвежьей шерсти на головах у входа в Букингемский дворец.
Матвей Петрович уверил хозяина, что дорога была приятной, и в свою очередь учтиво озаботился: не грозят ли какие-либо неприятности родным и близким почтенного Нурулло. Когда выяснилось, что эти тоже, по примеру его собственных, обладают завидным здоровьем, везением в делах, имеют непревзойденные успехи в учебе и ни на что не жалуются, с официальной частью было покончено.
— Сейчас чай попьем, потом кушать будем, – успокоил Нурулло, предположительно голодного с дороги, гостя.
Он кивнул в сторону нескольких парней, хлопотавших вокруг ягненка, примирившегося, судя по тоске во взоре, с неизбежностью скорой кончины и по этой причине не предпринимающего ни малейших попыток к завоеванию свободы. Он покорно дожидался минуты, когда остро отточенный нож перережет, готовую уже разорваться тонкую нить, пока еще связывающую его с этим миром. Может быть, он вспоминал свою мать, и перед мысленным взором промелькнула вся его недолгая жизнь. Никому не дано знать, что чувствует несчастное животное в такие трагические минуты. Глаза, с укоризной взирающие на своих палачей, не взывали к великодушию, не вымаливали пощаду, – в них затаился безмолвный укор всему человечеству, приобретшему в процессе эволюции отвратительную и исключительно вредную для ягнят привычку поедать их.
— Смотри, какой баран там лежит. Хочет, чтобы мы его скушали, ха-ха, – пошутил Нурулло.
Весь его вид говорил о равнодушии к жизни и смерти этого существа. Другое дело сам барашек: если бы он понимал человеческую речь, то вряд ли такая шутка ему понравилась.
Вот так кардинально могут отличаться взгляды на «добро» и «зло» тех, кто ест, и тех, кого едят…
После чая стороны приступили к переговорам, к тому, собственно, ради чего Матвей Петрович и притащился в эту дыру.
— Мы с нетерпением ждем твоего рассказа, дорогой Матвей Петрович. Что нового в столице, как поживает наш дорогой друг, твой хозяин?
Он сделал ударение на последнем слове.
— А, Марлен-то? Жив-здоров, – подчеркнуто панибратски по отношению к своему боссу парировал выпад хитрого азиата Матвей Петрович. – Передавал привет. Кстати, еще кое-что... Передал тебе скромный подарок.