Дядя Гарри нас обнял, я начала успокаиваться. И мама, мамочка, заплакавшая вслед за мной, тоже. Может быть, правду говорили, что они были связаны самой судьбой? Если бы не предатель… если бы не зелья… они же могли быть вместе? Я вся дрожала, меня обнимали и мамочка, и дядя Гарри, он что-то шептал, но я не понимала, что… Перед моими глазами снова был тот день… И то, за что могут посадить в Азкабан… И я больше никогда не увижу мамочку…
— Тише, маленькая, тише, моя хорошая, все прошло уже, я с тобой, этого больше не будет, — шептала мне мамочка сквозь слезы, и это помогало.
— Меня посадят в Азкабан? — я так не хотела этого!
— Никто никого не посадит, — ответил какой-то аврор, смотревший на меня с жалостью. — Что бы там ни было, этого еще не случилось, — он знал… Он все знал и успокаивал меня. А потом…
— Редисочка моя! — ко мне метнулся папа Ксено. У него тоже текли слезы, он обнимал и меня, и мамочку так, как будто уже потерял нас однажды. — Малышка… Родная моя…
А я опять заплакала, смотря на то, как из Омута буквально вываливаются взрослые, увидевшие то, что будет. Директор плакала… Просто сидела рядом с Омутом и плакала, как будто потеряла что-то очень дорогое. Я видела, как плачут, ведь мы, кто остался, были совсем одни, и нас убивали, убивали, убивали…
— А можно мне… — начала мамочка, но мадам Боунс покачала головой.
— Не надо, юная мисс, не надо вам этого видеть, — она неожиданно всхлипнула. — Бедные дети… Мы сделаем все, чтобы этого не случилось. Поверьте, мисс Лавгуд. Мы все сделаем!
— Вот что это за крестражи, значит… — тихо сказал незнакомый дядя в черной мантии, у которого не было видно лица. — Вот, значит, что… Я в Отдел!
— Ксено… А как она? Ведь каникулы… — тихо спросила директор МакГонагалл.
И тут я поняла — каникулы же, мамочка поедет к этим зверям. К страшным магглам, не ведающим жалости! Мамочка! Нет!
***
