Все они тут. Лили с длинными черными волосами и тонкими чертами лица. Даже уже серьезно больная, с жуткой худобой и синяками под глазами, она была завораживающе красива, и Генри умело это запечатлел. Он рисовал ее здоровой и смеющейся, в сарафане и с заткнутой за ухо ромашкой, а еще на больничной койке, с бледным как у призрака лицом, и на обеих картинах она потрясающе красива. Женщина, которую он любил, пока она умирала, с ней у него был роман в ее последние дни… И Каллум знал.
Я сижу на полу перед картиной, где она в солнцезащитных очках у бассейна потягивает напиток через согнутую соломинку. Одной рукой она прикрывает лицо и соблазнительно глядит на художника. От этого образа у меня перехватывает дыхание, я уже не знаю, что думать, что чувствовать. Как я могу ненавидеть умершего человека? Как могу ненавидеть ту, кого любил мой муж? И почему Каллум не сказал мне, если знал? Какая-то бессмыслица.
И вдруг я слышу, как в двери поворачивается ключ. Сердце уходит в пятки. Бежать некуда, я на мгновение замираю и прислуживаюсь. Дверь открывается и закрывается. Похоже, на пол падает сумка. Видимо, он открыл дверь как обычно, не заметив, что она не заперта, потому что не пытается обойти квартиру и не вскрикивает. Я слышу, как включается телевизор и разносится голос ведущего новостей.
Я не знаю, что делать. Может, застать его врасплох, выскочив из спальни, но я задаюсь вопросом, как он получил эти картины и не имеет ли отношения к смерти Генри, раз знал о романе. А вдруг Каллум опасен?
Но потом я решаю, что это смешно. Он потерял жену и горюет. А если картины отдал ему Генри? Каллум ведь знал, что тот рисует всех вокруг, и наверняка не увидел в них ничего интимного. В конце концов, художники изображают моделей во всем разнообразии эмоций и поз, что может знать об этом Каллум? А если это все, что осталось ему от жены, и он дорожит картинами, ничего не зная о романе?
Я слышу шаги в коридоре и беспомощно стою в центре комнаты, по венам течет адреналин. А потом Каллум, судя по звукам, заходит в ванную, и я озираюсь, пытаясь понять, смогу ли выбраться через окно, и замечаю кладовку с открытой дверью. Внутри прислонены к стене несколько портретов Лили. И когда я вижу их, у меня чуть не останавливается сердце.
На них Лили голая, лежит в постели Генри или на полу в его студии, на клубке спутанной одежды. И каждая картина изуродована. Лицо Лили исполосовано ножом, полотно безнадежно испорчено.
Ох-ре-неть.
Сердце гулко колотится, а кровь стучит в ушах. Каллум спускает воду в туалете, и я с ужасом жду, когда он зайдет в спальню.
Я запрыгиваю на кровать и пытаюсь открыть окно над ней. Замок подается, но рама так скрипит, что надо действовать очень быстро. Толкаю сетку ладонью, она падает на землю, и я протискиваюсь через щель. Приходится вслепую лезть головой вперед, пока ладони не упираются в землю под окном. Я подтягиваю ноги, падаю на чахлую траву, а потом бегу со всех ног, прежде чем Каллум увидит, что это я раскрыла его тайну.
Запершись в офисе, я проверяю подсобку и кладовку, несколько раз выглядываю через жалюзи на случай, если тот, кто оставил записку, все еще здесь, затаился в темном углу, чтобы пытать меня и убить, как ту несчастную пару из газеты. И понимаю, что спустя час так ничего и не произошло. Здесь никого нет.
Ни у кого нет ключа от офиса, кроме владельца, а он даже не живет в городе. Я забыла запереть дверь? Даже если и так, человек, пришедший сюда, чтобы оставить послание, об этом не знал. Ладно, может, я просто не закрыла замок, и он собирался засунуть записку в щель, как раньше, но обнаружил, что дверь открыта, и решил напугать меня по-настоящему. Но нет, я уверена. Я помню, как схватила вещи и заперла дверь, глядя, как Фрэнк идет через площадку у бассейна домой, а потом уже пошла с Ридом. Я уверена… Кажется.
Когда я наконец сажусь и опять смотрю на вырезку, снова и снова перечитывая записку, бросается в глаза кое-что странное. Слова «Будь осторожнее». На первый взгляд записка звучит как угроза, но если задуматься… Если кто-то знает, что я сделала, и хочет меня разоблачить, почему до сих пор этого не сделал? Или почему ничего не требует взамен на молчание? Именно это заставляет меня задуматься: а вдруг послание – вовсе не угроза? Возможно, кто-то пытается мне помочь.
Меня предупредили, что надо переместить тело, а теперь сообщают, что мне все равно грозит опасность, даже если тело не обнаружат, и просят быть осторожнее. А вдруг тот, кто в курсе, хочет, чтобы все сошло мне с рук?
Я понимаю, что первым делом должна рассказать Анне правду о том, как в этом замешан Генри. О том, как замешана я. И надеяться, что она меня простит. Но, что важнее, я надеюсь исправить ситуацию. Ее вчерашние слова все меняют. Генри не покончил с собой. И в тот момент все фрагменты сложились.
