Анна
Черт, черт, черт, черт. С банкой «Маргариты» в руке я меряю шагами квартиру, пытаюсь прийти в себя и не звонить никому в панике. Должны же быть объяснения. Нельзя сходить с ума.
Во-первых, что мне известно? Каллум знал о романе, у него есть доказательства, и он изрезал портреты жены как психопат, картины все время находились у него в квартире, пока я спрашивала о Генри. Боже ты мой, я чуть не переспала с Каллумом! И ведь могла бы. Ох… А если он отказался именно потому, что я не должна была увидеть картины в спальне? Я что, попала в фильм ужасов?
Ну ладно, но, если и так, почему, узнав о романе, он не мог в порыве ярости порезать картины? Это вполне объяснимо, верно? И все же он хранил их, как коллекцию жутких кукол, и это очень тревожно. Нельзя просто так сделать вывод, что он убийца, раз знал о романе. Это уже слишком. Есть еще Эдди, наркотики и тысяча других вариантов. Я сама все время считала, что роман и смерть Генри не обязательно связаны. Надо взять себя в руки. И успокоиться.
Раздается стук в дверь, я подскакиваю и сбиваюсь с дыхания. О господи. Это он? Каллум не видел меня в своей квартире. Это не он.
– Кто там? – спрашиваю я, стоя в нескольких шагах от двери, глядя на лежащую на полке бейсбольную биту и прислушиваясь к голосу снаружи.
– Это Касс, – откликается она, и я чуть не падаю от облегчения.
Я распахиваю дверь, и Касс тут же замечает мое безумное состояние.
– Прости, я не хотела тебя напугать. Я написала, что зайду.
Затаскиваю ее за руку в квартиру и закрываю дверь.
– Я не получила сообщение, я…
– Что-то случилось? – спрашивает она, когда в поисках телефона я шарю по карманам, а потом в сумке и хлопаю себя по бокам обеими руками.
– Только не это! Я его выронила. Боже мой! Случилось что-то ужасное, Касс, – говорю я и чувствую, как вот-вот разревусь, хотя только что обещала держать себя в руках. – Я была в квартире Каллума и, видимо, выронила телефон, когда выбиралась из окна. Я… Я…
– Все будет хорошо, Анна. Что случилось? Почему ты вылезла через окно? – спрашивает она материнским и уверенным тоном, застающим меня врасплох.
Я вдруг превращаюсь в испуганного ребенка, неспособного произнести связное предложение, потому что на меня наваливается все и сразу, до боли в груди, и я не могу восстановить дыхание. Рассказываю ей о картинах, и она потрясена меньше, чем заслуживает эта история, а потом садится напротив и накрывает мою ладонь своей. Я удивленно поднимаю голову.
– Ты получишь обратно свой телефон, и у меня есть кое-что, объясняющее то, что ты видела. Я написала, что хочу тебе это показать. Ты готова посмотреть? – мягко спрашивает она.
– Что это?
– Это… Генри. – Она поворачивает телефон экраном ко мне. – Я отправила это себе, когда только нашла, еще при жизни Генри… И могу объяснить, почему я это сделала и почему до сих пор молчала. Но сначала посмотри.
На экране появляется прекрасное лицо Генри. На экране мобильного Касс, ну надо же. Я ничего не понимаю, но смотрю. Она нажимает на воспроизведение, и Генри начинает говорить. Голос в точности такой же, как в нашем последнем разговоре – полон отчаяния и страха. Из моих глаз брызжут слезы, и я хватаюсь за сердце. Рука невольно тянется к Генри, но, конечно, его здесь нет.
– О господи, – шепчу я, слушая его слова.
Из динамика телефона льется голос Генри, и от этих звуков у меня ноет сердце. Я тыкаю дрожащими пальцами по экрану, останавливая видео.
То самое пропавшее видео, о котором спрашивали копы.
– Откуда оно у тебя? – спрашиваю я, заливаясь слезами.
– Я все объясню. Только сначала посмотри целиком, – просит она, и я подчиняюсь.
Перевожу дыхание и снова запускаю видео.