Пустой амулет полностью

— Она не берет меня с собой на прогулки, не разрешает ходить с нею на рынок. Мне иной раз хочется пройтись, но сама я не могу. А в тот день, когда она водила меня к врачу, она шла так быстро, что я запыхалась. Ясно, она желает моей смерти, вот и все.

— Ты с ума сошла, — засмеялся Садек.

С того самого дня, как старуха переехала к ним, Фатома пыталась убедить ее отказаться от хаика и носить джеллабу, как все городские женщины, но лалла Айша категорически не одобряла женщин в джеллабах и говорила, что Мулай Юссеф наверняка запретил бы такое бесстыдство. Для Фатомы хаик был символом деревенщины: больше всего она не хотела, чтобы ее приняли за провинциалку. Ей было стыдно ходить по улице рядом с ковыляющей старухой в хаике.

Всякий раз, когда находился повод, Фатома напоминала лалле Айше, что ей выделили лучшую комнату в доме. Обе знали, что это не так. Действительно, тут было больше окон и ярче свет, чем там, где спали супруги. Но комната была наверху, и с каждой грозой в крыше открывались новые течи, а Садек с Фатомой в это время нежились рядом с кухней.

Ни та, ни другая женщина не была уверена в своем верховенстве в доме, так что они не решались идти на риск и выказывать открытую враждебность: каждая боялась, что Садек внезапно возьмет сторону противницы. В его присутствии они вели себя тихо, и жизнь в домике текла относительно спокойно.

Давно уже лалла Айша знала, что у нее посреди спины растет большая опухоль, но никому об этом не говорила. Как-то раз, помогая ей подняться с пола, Садек нащупал выпуклость под ее одеждой и вскрикнул от изумления. Было непросто уговорить ее сходить к врачу, но Садек настаивал и, в конце концов, добился своего. Врач посоветовал немедленно вырезать опухоль и назначил дату операции.

Перед тем, как лечь в больницу, старуха волновалась. Она слышала, что нужно опасаться наркоза, боялась истечь кровью до смерти и говорила, что не верит в назарейские лекарства.

— Все в порядке, — сказал ей Садек. — Ты поправишься.

Вечером перед ее отъездом Садек с Фатомой сидели у себя комнате, обсуждая, во сколько обойдется операция. Лалла Айша пошла наверх собирать вещи.

— Все деньги, которые я сберегла, экономя на еде, — с горечью заметила Фатома.

— Будь это твоя мать, ты бы об этом не думала, — сказал Садек.

Она не ответила. В дверь постучали. Лалла Халима, старуха-соседка, зашла повидаться с лаллой Айшей и пожелать ей счастливого пути.

— Она наверху, — равнодушно сказала Фатома. Вздыхая и кряхтя, старуха вскарабкалась по ступеням, а Садек и Фатома продолжили безрадостный спор.

Утром, когда лалла Айша отправилась в больницу, а Садек с Фатомой завтракали, Садек оглядел комнату.

— Все как-то изменилось, когда она уехала, верно?

— Стало тихо, — отозвалась Фатома.

Он быстро повернулся к ней:

— Знаю, тебе не нравится, что она здесь. Знаю, она тебя раздражает. Но это моя мать.

Фатома почувствовала, что атмосфера накаляется.

— Я просто сказала, что стало тише, вот и все.

Вечером, когда Садек пришел с работы, Фатома передала ему большую корзину. Он поднял ее.

— Тяжелая.

— Отнеси матери в больницу. Это таджин с лимоном, еще горячий.

Это было любимое блюдо его матери.

— Слава Аллаху, она будет очень рада! — И он поцеловал Фатому, довольный, что она так похлопотала.

Когда он добрался до больницы, двери были заперты. Он постучал по стеклу. Появился охранник и сказал, что приемные часы закончились, а еду вносить ни в коем случае нельзя. Садек льстил, умолял, угрожал, но все без толку. Охранник захлопнул дверь, оставив его с корзиной на ступенях.

Они с Фатомой не любили лимонный таджин, так что он не видел смысла нести его домой. Было бы грешно его выбросить: кто-то должен съесть, пока не остыл. Тут Садек вспомнил о родителях Фатомы, живших в двух шагах от больницы. Они любили старомодные кушанья и наверняка обрадуются свежему таджину.

Встретив мать Фатомы на кухне, он поздоровался и вытащил горшок из корзины.

— Вот таджин, который только что приготовила Фатома, — сказал он.

Она заулыбалась:

— Си Мохаммед будет очень рад, когда увидит, что у нас на ужин.

На следующее утро, спозаранку, когда Садек завтракал, в дверь забарабанили. Двое полицейских, стоявших на улице, схватили его и, не дав попрощаться с Фатомой, запихнули в джип.

Его недоумение было недолгим. В комиссарии ему предъявили корзинку и горшок, в котором еще оставалось изрядное количество таджина. Ему объяснили, что таджин был полон яда, а его теща умерла. Си Мохаммед, лежавший в больнице, обвинил его в убийстве.

В этот момент одна только мысль занимала Садека: Фатома пыталась убить его мать. Сбитый с толку длинным допросом, он громко пробормотал что-то из своих соображений: эти обрывки привлекли внимание полиции.

— Аллах покарал ее! Хотела убить мою, а убила собственную.

Вскоре они поняли, что он говорит о своей жене, но не поверили рассказу, пока вызванный охранник больницы всё не подтвердил. Он хорошо запомнил Садека, поскольку тот так назойливо пытался передать еду своей матери.