– Хотите мороженого?
Никогда еще другой человек не угадывал так точно ее желание.
– Не отказалась бы, но у меня нет с собой денег.
Юстас усмехнулся.
– Самое большое, какое у тебя есть, – скомандовал он Фреду и полез в задний карман за кошельком.
Они миновали причал и углубились в сеть мощеных улочек, о существовании которых она даже не подозревала. Ее взгляду открывались маленькие нарядные площади, где стояли дома с желтыми дверями и оконными наличниками, палисадники, в которых на веревках сушилось белье, каменные лестницы, на которых ничейные коты грелись на солнышке и языками вылизывали шерстку. В конце концов они дошли до северного пляжа, открытого всем ветрам, о который разбивались тяжелые нефритовые волны, подсвеченные солнцем, а в воздухе стоял туман от соленых брызг.
– Когда я был еще мальчишкой, – громко произнес Юстас, которого она с трудом слышала за шумом ветра, – то приходил сюда заниматься серфингом. У меня была доска – деревянная, с нарисованной маской, ее сделал для меня мой дядя. Теперь у подростков фирменные доски, из стеклопластика, на них можно кататься круглый год, и зимой и летом.
– Как им не холодно?
– Они катаются в гидрокостюмах.
Они подошли к волнолому, в стену которого была вделана деревянная скамья, и Юстас, явно решив, что они бродят уже слишком долго, уселся на скамью, опираясь спиной о волнолом, подставил лицо солнцу и вытянул свои длинные ноги.
Вирджиния, доедавшая остатки гигантской порции мороженого, присела с ним рядом. Он смотрел на нее, а когда она проглотила последний кусочек и вытирала липкие пальцы о джинсы, спросил:
– Вам понравилось?
Лицо его было серьезным, но в глазах притаился смех. Тем не менее Вирджинию это не обидело.
– Очень вкусно! Лучшее мороженое в моей жизни. Вам надо было купить себе тоже.
– Я перерос тот возраст, когда можно бродить по улицам, поедая мороженое.
– Я его никогда не перерасту!
– А сколько вам лет?
– Семнадцать, вот-вот исполнится восемнадцать.
– Вы уже закончили школу?
– Да, прошлым летом.
– А что делаете сейчас?
– Ничего.
– Собираетесь поступать в университет?
То, что он счел ее достаточно умной, польстило Вирджинии.
– Ну что вы, нет…
– Чем же вы планируете заняться?
Лучше бы он не спрашивал…
– Думаю осенью поступить на курсы, буду изучать кулинарию, или стенографию, или машинопись, или что-нибудь такое же ужасное. Правда, мама забрала себе в голову, что я должна провести лето в Лондоне, ходить на всякие вечеринки и собрания, знакомиться с людьми – в общем, выйти в свет.
– Кажется, – сказал Юстас, – это называется лондонским «сезоном».
По его тону было ясно, что он одобряет этот обычай не больше, чем сама Вирджиния.
– Прошу, не надо! У меня от одного слова мурашки бегут по телу.
– Трудно поверить, что в наше время кто-то еще придает этому значение.
– Знаю, это глупо. Но такие люди есть. И моя мать входит в их число. Она уже встречалась с другими такими же мамашами, устраивала для них чай. Она даже выбрала мне кавалера для танца, но я буду изо всех сил стараться ее отговорить. Вы можете представить что-нибудь более ужасное, чем танец дебютанток?
– Нет, не могу, но мне не семнадцать, и я не девушка. – (Вирджиния состроила ему гримасу.) – Если вы так сильно не хотите в этом участвовать, то почему бы вам не проявить характер и не сказать матери, чтобы она нашла лучшее применение деньгам, – например, купила вам билет в Австралию и обратно или что-то в этом роде?
– Я уже говорила. Точнее, пыталась. Но вы не знаете мою мать. Она никогда не слушает, что я ей говорю. Она объявила, что мне необходимо знакомиться с правильными людьми, получать приглашения на правильные мероприятия и посещать правильные места.
– Попробуйте перетянуть на свою сторону отца.
– У меня нет отца. По крайней мере, я никогда его не видела; они с мамой развелись, когда я была совсем маленькой.
– Ясно, – произнес он и добавил, хотя и без большого воодушевления: – Не грустите, вполне вероятно, что вам там понравится.
– Я заранее ненавижу каждую минуту этого «сезона»!
– Почему?
– Потому что на вечеринках я не знаю, куда деваться, не могу вымолвить ни слова в незнакомой компании и не представляю, о чем говорить с молодыми людьми.
– Ну, со мной вы прекрасно разговариваете, – ухмыльнулся Юстас.
– Вы совсем другой.
– Как это?
– Вы взрослый. То есть немолодой.
Юстас рассмеялся, и Вирджиния ощутила неловкость.
– Я хочу сказать, вас нельзя назвать молодым человеком, вам же не двадцать один или двадцать два…
Он все еще смеялся. Она нахмурилась:
– А сколько вам лет?
– Двадцать восемь, – сказал он ей. – Должно исполниться двадцать девять.
– Здорово. Хотелось бы мне быть двадцативосьмилетней.
– Тогда, – сказал Юстас, – вас бы здесь не было.
Внезапно похолодало, стало темнеть. Вирджиния начала зябнуть, взглянула на небо и увидела, что солнце скрылось за толстой серой тучей, предвестницей грозового фронта, надвигавшегося с запада.
– Вот и все, – сказал Юстас. – Хорошей погоде конец. К вечеру пойдет дождь. – Он посмотрел на часы. – Уже почти четыре, пора отправляться домой. Как вы будете добираться?
– Думаю, пешком.
– Я могу вас подвезти.
