– Мой ответ – нет. Я не принимаю. Ты – не просто грань, а Мерси не была иллюзией, с помощью которой Эмили пыталась обмануть вселенную. Я никогда не приму того, что ты, Мерси, никогда не жила на свете. Наверное, ты и есть грань, но ты и Мерси тоже. Запомни, ты – Мерси Тейлор! А я отказываюсь верить, что тебя, Мерси, больше нет.
Он произнес имя, как заклинание, как будто, повторяя его, мог призвать эту девушку обратно. Его страсть была столь сильна, что на долю секунды я почти ощутила, как Мерси пробуждается в своем физическом облике. Нет, я знала, что это невозможно.
Он простер ко мне руки, пытаясь обнять, но едва не рухнул навзничь, когда его пальцы вновь прошли сквозь меня. Эммет упал на колени. Раздался глухой стук удара. Эммет поник, воя от тоски. Я не могла прикоснуться к нему. Не могла утешить. Я склонилась над ним, желая, молясь, чтобы его сердце исцелилось, и как можно быстрее.
Наконец, Эммет заставил себя встать. Спотыкаясь, он попятился и вернулся на скамью памятника Коринны. Сперва он сидел, явно стараясь успокоиться. Когда он смог взглянуть на меня, в его черных глазах пылал огонь.
– Как-нибудь. Когда-нибудь. Я найду способ. Я верну тебя. Я верну тебя сюда. Твой сын обретет мать. И я тоже обрету тебя.
Он говорил о невозможном, но его преданность глубоко тронула мое сознание, достигнув потаенного места, где когда-то трепетала душа Мерси. Проникнув в ту часть меня, которая все еще робко верила, что она переродится в Мерси. В этот краткий миг она и пробилась на поверхность. Я не противостояла ей, отнюдь: я приветствовала ее борьбу. И Мерси Тейлор ожила – на крошечное мгновение. Ей безумно хотелось утешить Эммета, дотронуться до него, чтобы он ощутил ее прикосновение, и, вопреки всей невероятности этого, Мерси кое-что удалось. Сторонний наблюдатель подумал бы, что легкий ветер с реки взъерошил отросшие кудри Эммета, но и Эммет, и Мерси, и я, все мы знали, что дело вовсе не в ветерке. Он-то был здесь совершенно ни при чем.
Две недели жары под сорок и стопроцентная влажность. От такой духоты обезумеешь, и люди в Саванне сломались. Двенадцать нападений и три убийства за сорок восемь часов. Адам был уверен, что за падение напряжения в сети, от которого вырубилась куча кондиционеров, можно как минимум привлечь к ответственности.
– Мы чересчур размякли, изнежились, – сказал он полицейскому, когда они уезжали с места преступления. – Немного комфорта потеряли и свихнулись, да так, что начинаем людей убивать.
И почувствовал себя лицемером, включая кондиционер в патрульной машине на полную мощность.
– Может, ты и прав, но снаружи прямо адское пекло, – ответил полицейский.
Адам встрепенулся. Что-то словно пронеслось в его сознании, какой-то намек на давнее воспоминание, от которого спустя секунду не осталось и следа. Кто-то вроде бы говорил в таком же стиле, подумал Адам. Тот, кого он хорошо знал, но, будь он проклят, если он, Адам, вспомнит имя этого человека. Противно стареть, подумал Адам и поглядел на часы. Три тридцать. Есть время заполнить протокол и вернуться к Тейлорам. Он не опоздает. Если жители Саванны соблаговолят не убивать друг дружку еще пару часов, ему удастся заскочить на вечеринку к Джордану.
Разумеется, Грейс мечтала устроить ее в шикарном ресторане, но Джордан не согласился, заявив, что хочет что-нибудь попроще. Теперь Адам мог не волноваться за свой кошелек и кредитку. Странно все-таки получается: Айрис вызвалась организовать семейное сборище, а Грейс согласилась. Адам считал, что счастливый исход дела вполне возможен и даже стоит на повестке дня. Однако пока он не смел надеяться на то, что семья Грейс и родня Оливера не только заключат перемирие, но и начнут нормально общаться. Но, кстати, если уж говорить начистоту, они действительно были одной очень большой семьей. По крайней мере, теперь все шло к тому, что так им и жить. Но Адам решил не расслабляться. Мы еще в начале пути, напомнил он себе.
Ровно в пять он поставил пометку на доске рядом со своей фамилией, сообщая, что ушел с работы. В других муниципальных службах давно пользовались электронной регистрацией, но Адам предпочитал старомодную доску дежурств. Саванна могла довести до бешенства своей медлительностью и нежеланием меняться, но иногда такая неторопливость была и к лучшему.
