– Ты и сам видишь этот парадокс. Ты видишь эту бессмысленную жестокость, нацеленную на «поддержание мира», – Алан вспомнил Полита, вспомнил девочку, что убил Александр, вспомнил слова Гавриила, – Ты знаешь, какого быть «не таким». Прокажённым. Прячущим свою истинную суть. Боящимся, что правда вскроется. И что тебя выпотрошат в подземных лабораториях. Но при этом всём, ты ничего не понимаешь. Религиозная пелена заслонила тебе глаза настолько, что ты предпочитаешь ненавидеть себя, нежели систему, – молодой инквизитор посмотрел на свою стальную руку. Ему она казалась противной. Но это лишь подтверждало слова Азраэла, – Но ты знаешь сочувствие. Ты видишь боль и тебе больно, даже когда погибает твой враг. Пытаешься понять. Но не понимаешь. Так позволь развеять пелену.
Алые глаза Азраэла засветили. И их свет объял всё вокруг. И Алан познал боль. Он чувствовал страх перед воинами света. Отчаяние, когда нет уже надежды. Гнев, что распирал изнутри и проходил по всему телу. Скорбь, что била в сердца при потере товарища. Глубокие раны и порезы, что заживали быстро, но не переставали болеть.Чувства всех одержимых. Такой наплыв эмоций, чувств, переживаний сразил инквизитора наповал. Глаза его загорались красным. И еле-еле он сдерживал зубами свой крик, стуча кулаком по земле. Сопротивляясь коллективной боли.
– Мы такие же как ты Алан. Мы смеёмся. Мы грустим. Мы злимся. Мы верим. Мы прокляты. Но не Дьяволом. А Господом. Но это проклятье сплотило нас. Сделало сильнее. И никто из нас не причинит боль другому. Ибо познает эту боль сам. Но ты… ты причиняешь, не чувствуя ничего, кроме слабых ноток сожаления. Разве это путь воина света? Разве это путь защитника слабых? Нет? Так познай страх. Познай боль. Свою и чужу…
Речь Азраэла была прервана ударом кулака в лицо. Одержимый упал со сломанной челюстью. Вставая, он язвительно промолвил:
– Собрался с силами, наконец?
– Не смей трогать его! – воскликнул Александр, стоявший в боевой стойке.
