На втором снимке были мы с Вивиан – тем же сентябрьским днем, в номере отеля, на фоне тканевых обоев с орнаментом из красной герани, в тот момент напомнившим мне пятна крови на дощатом полу. На Вивиан короткое черное платье с длинными рукавами и закрытой шеей (мне понравилось снимать его с нее) и босоножки на высоченной шпильке, делавшие ее стройные ноги еще сногсшибательней (босоножки я оставил). Одной рукой я обнимаю ее за талию, другой показываю «козу» и вроде как кричу на фотографа. А Вивиан демонстрирует некую вариацию знака «шака», скорчив свирепую мордашку и высунув язык.
Помнится, когда мы вышли из отеля, мимо пронеслась «Скорая», вой сирены вызвал в моей памяти строку из старой песни The Doors: «Будущее неясно, а смерть всегда рядом».
В тот день мы с Вивиан были счастливы, и ничто, пусть и на короткий миг, не омрачало открывавшегося перед нами будущего.
От шоссе 123 отходила разбитая асфальтовая дорога. Даже указателя не осталось. Сбросив скорость, я съехал с шоссе и катил мимо высоких елей и деревянных столбов линии электропередач с провисшими проводами. На одном из столбов сидела ворона.
Лес тянулся до самого горизонта. В октябре здесь, пожалуй, было красиво, но в конце ноября лес стоял неприветливый и зимний. И что-то там, среди деревьев, с нетерпением ждало ночи. Что-то, предпочитающее охотиться в темноте.
Как долго я тут проторчу? Пару дней? Неделю? Как скоро он объявится? Я предполагал, что мерзавец не собирается меня убивать. Вероятно, ему нужны деньги. Люди делают и не такое ради денег. Мог это быть родственник или друг того типа, которого я сбил?
Полгода назад в окрестностях Шардона охотником были обнаружены человеческие останки. Останки, принадлежавшие мужчине, не удалось идентифицировать – ни головы, ни штифтов, ни одежды; по некоторым оценкам, он провел под открытым небом больше двух лет. Но знаете что? Я не припоминал, чтобы отшибал тому типу голову. Возможно, он убрался в кусты, прихватив с собой голову? Ага, где запрыгнул на лошадь и двинулся в ад.
Постройки начинались внезапно: что-то мелькнуло среди сучьев – и вот я миновал дом с разрушенным крыльцом, въезжая на Главную улицу.
Вытащив ключ из замка зажигания, прихватив пистолет и фонарик, я вышел на дорогу.
Тишина стояла почти сверхъестественная. Время от времени ее нарушал медленный скрип флюгера на крыше гостиницы «Хорслейк Инн», приводимый в действие дуновениями ветра. Флюгер изображал вздыбленную лошадь. Дальше по улице были закусочная и дощатая церковь.
Ветер шелестел в высокой жухлой траве, над молчаливыми сугробами. В четверти мили дорога упиралась в лес. Под деревья вела грунтовка.
Я дал себе полтора часа на разведку. Что-то в надвигающихся сумерках тревожило меня.
Возле грунтовки я наткнулся на каменную фигурку. Должно быть, когда-то это напоминало зайца Альбрехта Дюрера – одну из его натурных штудий, выполненных акварелью и гуашью. По сохранившимся обломкам я заключил, что заяц был установлен вроде почтового ящика. На камне осталась надпись:
Белели клочья снега. Я шел по вязкой земле, размытой осенними дождями. Дорога была изрыта старыми колеями. Просачивающийся сквозь кроны свет казался таким же старым и неподвижным. По лесу разносился стук. Я нашел взглядом черную птицу с красным хохолком и белыми полосами, спускающимися по бокам до шеи. Хохлатая желна. Вероятно, где-то в дупле осины у нее гнездо.
Вдруг деревья расступились, и я увидел его – маяк, по ошибке построенный посреди леса, распространявший невнятные сигналы в безлюдную пустоту. Я моргнул. Нет, это был не маяк, а центральная часть особняка – башня, зажатая с обеих сторон стенами из колотого темного камня. Башня вздымалась подобно трехглазому змею, вставшему в стойку; все три круглых окна смотрят на восток, в сторону озера.
Я миновал скульптуру мальчишки с раскрошившимся лицом и веслом в том, что осталось от пальцев правой руки. Шел мимо заколоченных досками окон первого этажа, под окнами второго, заглядывающими в темноту, размышляя, что сам особняк напомнил мне старого, потрепанного ворона. Даже на старости лет ворон не утратил вкуса к падали и продолжал внушать страх. Кто в здравом уме захочет погладить эту мерзость?
Проверив пистолет, я поднялся по дугообразным ступеням в основании башни, толкнул высокую дубовую дверь и попал в дом.
Внутри дом впечатлял не меньше, чем снаружи. Я отметил пыль и сухость, несвойственные давно заброшенным местам. За спиной оставались кухня (несколько навесных шкафов, стол и два стула), столовая, пустые комнаты. Луч выхватил рогатое граффити, на которое я уставился с некоторым отвращением. Рисунок не был отмечен мастерством, хотя рука художника не дрогнула, изобразив резкие черты лица мужчины и рога безоарового козла.
