Джеральд Флеминг из «Синнерс Арт» был моим агентом уже двенадцать лет. Когда я впервые увидел его, он не произвел на меня огромного впечатления, но он оказался настоящим бойцовским псом от современного искусства. Джерри первым заинтересовался моими работами. Я жил своей жизнью – и вдруг обо мне заговорили. На первой выставке, в которой меня пригласили принять участие, мне выделили отдельный зал. Через полгода, когда мне исполнилось двадцать три, один известный галерист устроил мне персональную выставку в своей галерее в Сохо. В первый же вечер были распроданы все мои картины. А я бродил из зала в зал, недоумевая: «Какого черта? Когда это произошло?» К 2010-му выставки моих работ прошли в галереях Нью-Йорка, Вены, Парижа, Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Москвы, Милана, Лос-Анджелеса, Женевы, Будапешта.
Я заказал севиче из гребешка и пасту с морепродуктами. Джерри погрузил нож в кусок сырого мяса, который почему-то назывался стейком.
– Где Вивиан? – спросил он.
– Ты же знаешь, она терпеть не может летать.
Джеральд отложил столовые приборы, перевел взгляд на кого-то поверх моей головы и постучал пальцем по сапфировому стеклу над синим циферблатом Oyster Perpetual.
– Хорошо, Дэниел, как скажешь.
Повернувшись на стуле, я с отвисшей челюстью наблюдал, как официант несет торт, меня окружают люди, а музыканты начинают исполнять «С днем рождения» в джазовой манере, в то время как невозможность немедленно покинуть ситуацию кипятком разливается внутри меня. В итоге я отлучился в уборную и долго держал пальцы под ледяным потоком.
– Считай меня старомодным, но я настоял, чтобы свечей было тридцать пять. Знаешь, есть у меня ощущение, что этот год изменит все.
Флеминг был одним из самых безупречных и профессиональных людей, с которыми я когда-либо имел дело, но это не отменяло того факта, что мне хотелось дать ему в морду.
– Я не отмечаю дни рождения.
Он отпил из бокала и посмотрел на меня. В его глазах что-то неуловимо отсвечивало – струящееся пламя трех десятков свечей на фоне огромного полотна в духе Айвазовского или Тернера, с судном посреди шторма.
– Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.
Держась в тени, я задул свечи, напомнившие мне погребальный костер…
Сонное дыхание системы отопления подействовало ударом в основание черепа, и я отрубился.
По стеклу ползли капли дождя, мост и Макино-Айленд скрыл туман. Девять утра. Я почистил зубы и оделся: брюки карго, футболка, толстовка, ботинки из нубука. Взял пистолет и некоторое время стоял с ним в тишине номера, чувствуя тяжесть металла в руке.
До десяти в гостинице был бесплатный завтрак. Залив в себя двойную порцию кофе, я бросил спортивную сумку на заднее сиденье и выдвинулся в путь. В груди уже нарастало знакомое напряжение. Как правило, оно не оставляло меня, пока я не склонялся с ножом над добычей.
В начале второго, когда солнце перевалило зенит и продолжило свой путь в западной половине неба – поздний бледный призрак за тучами, – я вырубил музыку и вышел из машины. После мощных барабанных канонад и точных, будто удары ножом, гитарных соло от тишины Парадайса звенело в ушах.
Парадайс был частью поселка Уайтфиш, округ Чиппева. Люди приезжали сюда поохотиться и порыбачить, зимой – покататься на лыжах и снегоходах. Севернее был мыс Уайтфиш, а дальше, покуда хватало глаз, несло свои воды озеро Верхнее – самое крупное и глубокое в системе Великих озер. Я всегда ценил уединение, но жизнь в подобном месте выходила далеко за рамки уединения, приближаясь к затворничеству.
Осматриваясь, я завязал волосы в хвост. Воздух напоминал свинцовое русло реки, я делал глубокие вдохи, пока не почувствовал острые грани, полосующие легкие. Застегнул куртку и направился к ближайшей закусочной.
Над моим столиком нависало чучело гольца-кристивомера. Какой-то чудила посчитал, что гигантский голец замечательно впишется в интерьер забегаловки, – и не ошибся. Эта хрень как будто не в озере плавала, а из леса выбежала. Интересно, сколько он весил, когда его вытащили из холодной озерной воды, насыщенной кислородом? Готов спорить, не меньше шестидесяти пяти фунтов.
Однажды я принес с рыбалки двух красных снепперов. В том, как Вивиан чистила и потрошила их, было что-то… порочное. То, что я понимал очень хорошо. То, что понимали все, кто хоть однажды был испачкан кровью своей добычи и радовался этому факту. Ее руки были в крови и пахли рыбьими внутренностями, но я готов был взять ее прямо там, возле раковины.
За соседним столиком расположилась семья из четырех человек. Девочка лет восьми доедала картофель фри, мальчик предподросткового возраста уткнулся в телефон. У мужчины был такой вид, будто его все задолбало до смерти. А женщина, не замолкая, трещала о каком-то колоколе. Уже через пять минут мне хотелось задушить ее голыми руками. Я переглянулся с мужчиной. Ему была нужна выпивка, а не семейная поездка.
– Послушайте, – накидывая парку, женщина подошла к моему столику, – вы не тот парень из фильма?
