– Они видели «Семейку Аддамс», – заметил я, поднимая брови. – Полагаю, фильмы студии «Хаммер»[3] приведут их в восторг. – Утвиллер метнул на меня свирепый взгляд, и я догадался, о чем он думает: о том, как впервые попал в комнату за двойными дверями. – Ладно, ладно. Но так и знай: есть вещи похуже ужастиков.
Лицо Уильяма приняло исступленное выражение, он зашатался подобно монстру Франкенштейна.
– И все они ходят на двух ногах, выглядят как мы с тобой, но их глаза холодны, как лед, а в сердце у них сажа. А теперь все живо на кухню, иначе я озверею и кого-нибудь проглочу!
Я переглянулся с малышней:
– Робин Бобин Барабек cкушал сорок человек, и корову, и быка, и кривого мясника…[4]
Холл наполнил детский смех.
Получасом позже, бросив пакет в мусорный бак, я остановился у входной двери. Сквозь голые ветки кленов и осин виднелась Холлоу-драйв. Соцветия гортензии, присыпанные снегом, напоминали покинутые гнезда шершней. Я прожил здесь шесть лет.
– А как же твоя работа?
Пристегнув двойняшек на заднем сиденье «Кадиллака», Утвиллер приблизился ко мне.
– Мне платят не за то, чтобы я торчал в офисе с девяти до пяти. Более того, люди готовы платить мне еще при моей жизни. – Я поставил сумку в багажник. – Между прочим, все тридцать пять лет жизни Модильяни прошли в исключительной нищете. Он был так беден, что часто писал и на обратной стороне холста. А умер от туберкулезного менингита в больнице для бездомных. Как только гроб с его телом был предан земле, арт-дилеры и воротилы принялись скупать его работы за тысячи франков.
Открыв дверцу, я забрался за руль. Одной рукой Уильям оперся о крышу, другой – о дверцу, заглядывая в салон.
У Вилли был класс, а у меня – поразительная готовность к насилию. Однажды мы возвращались с двойного свидания – я, Вивиан, Уильям и София. И какой-то парень на парковке начал спорить с ним из-за парковочного места. В итоге тот тип ударил его, а Утвиллер просто стоял там, с кровью, бегущей по губам, и с таким видом, будто решал сложное математическое уравнение. Я позаботился о том, чтобы это не повторилось, и под воинственные крики Софии уложил ублюдка мордой в асфальт. Вот такой была разница между мной и спокойным, бесконфликтным Уильямом. Кстати, за время нашей дружбы мы ни разу не сцепились.
Три года назад я заготовил конверт на случай, если склею ласты, который хранил в верхнем ящике бельевого комода, подписанный: «Вручить Уильяму Коннору Утвиллеру».
– Вивиан звонила, – заметил друг. Из-за низких туч вновь выглянуло солнце, и линзы его вайфареров позеленели. – Они болтали с Софией больше часа.
Я молча кивнул. Утвиллер был в курсе, что на данный момент мы с Вивиан не живем вместе. Расстались, разбежались, подали на развод – этих слов не было… еще. Он не знал, что случилось двадцатого сентября. А иначе осмелился бы я попросить его рассказать мне?
– Набери меня, когда остановишься на ночь в какой-нибудь вшивой дыре. – Вилли похлопал меня по щеке. – Буду ждать твоего звонка в шелковой пижаме и с томиком Пруста.
Он стоял на подъездной дорожке моего дома и смотрел мне вслед.
Мысли вихрем проносились в голове. Одни, громкие и ясные, призывали сделать все, чтобы мои близкие не пострадали. Другие – голоса из темноты – требовали любой ценой сохранить в секрете поступок двухлетней давности. Я говорил себе, что делаю это ради Вивиан, брата, матери, но голоса из темноты утверждали, что я делаю это ради себя. Хотя моя поездка была единственным способом спасти нас всех.
Именно в тот момент, свернув с Холлоу-драйв на Уилсон-Милс-роуд, я осознал, что еще два года назад сделал первый шаг по дороге, вернуться обратно по которой невозможно.
В час пополудни, покинув пределы штата, я остановился пообедать. Среди грузовиков и седанов, выстроившихся перед кафе, мой «Порше Кайен» с полностью черной отделкой экстерьера казался чужаком.
Какой-то старик за соседним столиком заунывно пересказывал другому старику самый нелепый эпизод очередного сериала. Это окончательно превратило мой обед в скучнейшие похороны бургера, картошки и трухлявого салата.
Успело стемнеть, когда я въехал на Макинак – мост длиною в пять миль через пролив Макино, в котором соединялись два пресноводных озера из цепи Великих озер – Мичиган и Гурон. По мою правую руку мерцал Макино-Айленд. Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный ветер. До постройки моста здесь была паромная переправа, а еще раньше часть Мичигана оказывалась отрезана от мира в зимнее время.
Перед пунктом взимания платы за проезд по мосту образовалась очередь из семи автомобилей. Головная боль, с обеда набиравшая обороты, теперь ощущалась резким покалыванием на корне языка, будто металлические контакты батарейки. Я не мог залить боль, не мог сосредоточиться. Сто миль до Парадайса. Полтора часа за рулем. Исключено. Мне нужен был восьмичасовой сон.
Я заехал на парковку первой попавшейся на пути гостиницы Сент-Игнаса. Немая пустота коридора поглощала звук моих шагов, а где-то там, впереди, сияла алая надпись «ВЫХОД».
