«Вернется брат, а я к его приходу соберу все сгоревшие листочки в одну большую книгу. Все книги про одно и то же: любовь, ненависть, правда, все они – одно целое. Книга всех и про всех, рожденная пламенем. Брату понравилась бы такая идея! Мы разожжем камин и будем читать по очереди: он – страницу и я – страницу».
Казалось, теперь лишь безумию по силам примирить его с последней и самой страшной в череде потерь.
Рыжая самостоятельная собака спешила к нему через поле. Только сейчас Макс заметил, какие у нее глаза: ярко голубые, словно безжизненные, – глаза провидца и божества. Таких глаз у собак не бывает. Только сейчас он увидел шрамы и рубцы на ее спине. Эти раны нанесли ей когда-то люди, обрекая на одиночество и страх. Но она снова пришла, собаки – не люди, они умеют прощать.
«Лишь пока вспоминаешь – виновен, забыть – это значит простить», – вспомнилось Максу, и он распахнул перед ней калитку.
– Заходи! – сказал он собаке. – В нашем доме нет стен, нет окон, нет крыши, но зато есть двери, которые я могу открыть для тебя. Вместе же лучше, правда?
Он понял, что нужно простить себя и отстроить заново сгоревший дом на усталость. Раны на спине собаки затянулись, и она снова пришла к людям. Значит, и он поступит также. И тогда, спустя долгих семь лет, клеверный сон вернет ему брата.
Сон о том, как Алика идет по полю и ведет за руку маленького мальчика – сына Вадима. В руках у мальчишки будет красный воздушный шар.
Потому что дом на усталость каждый строит себе сам. Он и есть наша память, умение превратить замкнутый круг в спираль. Без надежды – покоя нет.
ЗИМА. КОПИЯ ДУШИ
Ад – это другие.
(Жан Поль Сартр)
Яркий луч прожектора осветил котлован, и длинная изогнутая тень задрожала на противоположном его конце. Вика посмотрела на свою тень. Как же ей одиноко ночью на городской стройке! Прожектор изменил направление, тень разделилась, и они затанцевали по краю котлована уже вдвоем.
«Теперь можно уходить, она не останется совсем одна, у нее появился двойник», – подумала Вика и зашагала в сторону дома.
«В сердце дождя мир рождается заново.
У безмолвия я учусь говорить.
И безумием сна со дна самого-самого
Я хотела себя исцелить», – в детстве у нее была увесистая синяя тетрадка в кожаном переплете, куда она записывала свои стихи. Тетрадка стала для нее магическим символом, смыслом бытия, отличием от всех остальных. Ей казалось, что рифмовать строки – особый дар, доступный лишь избранным. Никто из знакомых Вики не обладал и долей ее умения превращать образы в мелодию рифм. Тем более что рифмовала она не сама, ей словно кто-то нашептывал на ухо. Волшебный голос. И это позволяло ей верить в свою избранность. В ее жизни все было именно так, как и в биографии многих поэтов: провинциальный город, бедная семья, точнее, ее отсутствие (Вику воспитывала бабушка), волшебный голос, льющийся с небес. Образы слагались в слова, слова в строки, строки в грустные истории, без которых ее дни становились бесцветными. И она гордо зачитывала особенно любимые ею рифмы сентиментальным одноклассницам в школьном туалете. Бесплатный литературный вечер – за пачку сигарет. Казалось, волшебный голос будет вести ее по жизни вечно. Но она повзрослела, и после выпускного вечера ее театр опустел, и читать стихи уже было не для кого. Единственная верная подруга детства покончила с собой...
Мысль о чьем-либо самоубийстве граничит с отвращением, как и любое проявление слабости в обществе сильных. Они вместе решили поступать на исторический факультет. Порой лишить человека жизни может такая мелочь, как проваленный вступительный экзамен или страх признаться в этом родителям. Конечно, спустя много лет она увидела бы все в ином, возможно, комичном свете. Но тогда… Тогда это стало для нее настоящей трагедией, столкнувшей с подоконника в распахнутую пропасть неба. Как часто потом Вике снился плоский удар, словно кто-то хлыстом отсек все воспоминания детства, и тело, распластавшееся на асфальте, с раскинутыми руками-крыльями мертвой птицы! Но пока подруга плакала, стоя на подоконнике, Вика не верила в серьезность происходящего, а спустя несколько секунд верить или не верить уже было слишком поздно, а точнее – все равно. Вика молча вошла в экзаменационный класс, плотно прикрыв за собой дверь, и стала студенткой…
Она не могла объяснить себе поступка подруги, но вместе с ней Вику покинул и голос: она не написала больше ни строчки. Стихи ушли. Порой ей казалось, что та предала ее, украла дар превращать образы в мелодию рифм. В глубине души Вика обвиняла именно ее в своей потере.
Вика закончила исторический факультет Псковского университета и получила работу гида. Но все это было слишком мелко для нее, ее ничуть не интересовала история народа, существовавшего на свете задолго до ее рождения, ей хотелось написать свою.
А стихи по-прежнему не возвращались. Напрасно просиживала она дни и ночи над раскрытой тетрадкой, голос молчал.
«Что же будет с моей жизнью? В чем теперь ее смысл? » – спрашивала себя Вика и не находила ответа.
