Ход Малютки заставил меня призадуматься. К счастью, у киберов нет фантазии, это позволяло избежать матовой ситуации. Все мы всегда надеемся избежать матовой ситуации. Я приготовился сделать неожиданный ход, но тут титиканье сменилось певучим звуком и над входом вспыхнула красная лампочка. В шлюзовой захлюпал воздух, минуту спустя дверь открылась и, расстегивая на ходу скафандр, вошел Стронгин. Сразу запахло пылью, которую никакой отсос не брал до конца, так она въедалась в складки комбинезона, впрочем, никого это не тревожило: пыль тут была стерильная. Вся планета была стерильной. Стерильной, однообразной, унылой, и, если бы нас спросили, зачем она нужна человеку, ответ не тотчас слетел бы с нашего языка. Но это ничего не значит; какой‑то Древний мудрец, чуть ли не Сократ, убеждал сограждан не заниматься такими бесполезными пустяками, как наблюдение небесных светил, дабы ничто не отвлекало от куда более важного дела самопознания.
Мешок с очередной добычей Варлен, как всегда, брякнул в угол. И Кениг, как всегда, немедленно оторвался от анализа сложных гармоник своего неземного хора и потребовал не забивать помещение всякой дрянью, на что Варлен Стронгин, как всегда, ответил пожатием плеч, — мол, а куда? Действительно, иного места для образцов, пока их не разложишь по стеллажам, в нашей лаборатории, заодно общей комнате, не было. Кениг что‑то пробурчал, тем дело и кончилось. Мы, в общем, неплохо ладили, подозреваю, что причиной был не только покладистый характер всех троих; неловко конфликтовать при постороннем, а мой Малютка для остальных был все‑таки немножечко чужаком, которому не скажешь “брысь!”, но и препираться с ним, как с человеком, тоже не будешь.
— Пойду сготовлю обед, — сказал я, вставая. — Лют, зафиксируй партию, потом доиграем.
Фраза “я сготовлю обед” — это так, для проформы, ибо разогреть концентраты и выложить их на тарелки — дело одной минуты. Мы уселись за стол, и, когда первый голод был утолен, Кениг по своему обыкновению осведомился у Стронгина, не нашел ли тот шестипалый отпечаток босой ноги инопланетянина. Варлен невозмутимо проигнорировал праздный вопрос. Тогда я спросил, не помешала ли ему буря.
— Буря как буря, я успел обнаружить редкостную ассоциацию. — Варлен слегка оживился, он всегда оживлялся, когда речь заходила о деле. — Поразительный парагенезис: касситерит вместе с хромитом, представляете?
Я попробовал представить, но ничего не получилось, слишком скудны мои познания в минералогии. Тем не менее я изобразил подобающее удивление.
— Да, да, — подтвердил Варлен. — Именно так! Замечательная планета.
— Ассоциации, парагенезис… — задумчиво сказал Кениг. — Раньше люди искали простые, всем понятные вещи. Алмазы, золото, серебро и прочие клады. А теперь что? За алмазом Варлен и не нагнется.
— Неверно, нагнусь. Там могут быть интересные газопузырьковые включения, и вообще, нужен материал для сравнений.
— Вот–вот, я и говорю, сплошная проза.
— Вроде твоих атмосфериков.
— Ну, это как сказать… Кстати, о поэзии. Как вы оцените такую строфу: “Гремящей медью стал сну уподобленный нарвал!”
— Ты начал писать стихи? — Варлен даже перестал жевать.
— Это не важно, чьи стихи, важно, какие они. Рифма‑то: стал — нарвал! И не какой‑нибудь, а “сну уподобленный”.
— Что‑то в этом есть, — согласился я. — Откуда сие?
— Оттуда. — Кениг мотнул головой в сторону окна, где сгущалась темь. — Записано под диктовку.
— Чью?
— В том‑то и дело! Это не моя строчка, вообще ничья, разве что один варленовский камешек объяснялся в любви другому. Это атмосферики.
Откинувшись, Кениг удовлетворенно обозрел наши слегка озадаченные физиономии.
— Не смешно, — сказал наконец Варлен.
— А я не говорю, что смешно. Вам доложен простой, естественный научный факт. Что смотрите на меня, как кибер на “Мадонну” Рафаэля? Порою ловятся весьма упорядоченные группы сигналов, прямо‑таки радиопередачи, я для очистки совести всякий раз пытаюсь их декодировать, и вот, пожалуйста, сегодня вышло: “Гремящей медью стал сну уподобленный нарвал!” Остальное, разумеется, было бессмыслицей.
— Врешь, — сказал Варлен.
— Показать машинные записи? — возмутился Кениг. — Я лишь подправил несколько букв.
— Он не врет, — сказал я. — На крыльях земных бабочек есть изображения всех знаков алфавита и всех цифр от ноля до девятки. Здесь, видимо, тот же случай.
— Да, — сказал Кениг. — Именно так. Я не удивлюсь, если где‑то в природе отражен Варлен, глядящий в поляризационный микроскоп.
— А, в этом смысле… — Варлен пошевелил в воздухе пальцами. — Ну, это мне знакомо. “Письменный гранит”, пейзажные камни, скульптурные формы выветривания; верно, атмосферики могут разговаривать стихами.
Он принялся за десерт.
