Народ, особенно молодёжь с воодушевлением отправляются со мной. Нас много и готовить придётся тоже немало, но ничего, справимся.
Днём.
Медленно иду по дорожке между деревьев, слева в отдалении блестит «Зеркало», здесь же странная тишина и покой. Чуть впереди, в окружении клумб с живыми цветами, всевозможных форм и расцветок блестит на солнце полированным гранитом чёрный обелиск.
Ноги начинают дрожать, внутри всё сжалось от тоски. Подхожу к мемориалу, на чёрной блестящей горизонтальной плите, имена. Серебряными буквами и рунами нескольких алфавитов. А на длинной вертикальной, будто застывшие во времени. Из глубины полированного камня, стоят и смотрят на меня, люди и турианцы, азари и саларианцы, батарианцы. Всех их я знала лично, со многими общалась. Наш городок маленький и все друг друга знали. В конце плиты, стояли те, кого я потеряла, в том числе и я сама. Как же велико мастерство художника, насколько точно переданы эмоции тех, кто навечно застыл в граните, покрытом сверхпрочным изоляционным лаком, которому нипочём атмосферные осадки и пыль, она просто не оседает на камне.
Подхожу, касаюсь ладонью обелиска и тут на меня накатило. Всплыло все, вся моя память о тех счастливых днях, в которых все мои близкие и соседи ещё живы. Душевная боль скрутила меня почище физической, скрючившись, проталкиваю в себя ставший внезапно колючим и вязким воздух.
Подбегают друзья и Лиара, дети. Прижимается Сини и, гладя меня ладошкой по волосам, тихо шепчет слова утешения. Ли молчит, ей не нужны слова, её чувства лучшее лекарство для меня сейчас.
Когда чуть отпустило, хриплым голосом говорю:
— Неправда это, что смерти нет! Ошибаюсь я, сильно ошибаюсь. Может быть, для того кто ушёл на ту сторону это и так, но для тех кто остался здесь. Смерть вот она, вот! — И обвожу рукой обелиск. — Как чудовищно, неправильно слово навсегда, навеки. Как бы мы не хотели, нам не увидеть ушедших, не встретится с ними, не поговорить, не обнять. Нам остаётся лишь память и боль утраты, боль, живущая в нас до самой смерти, а то и после неё. — Слова застряли в горле и прижав к себе Ли и Сини застываю в тишине. Прижимаются остальные мои мальки, девочки и Мишка, клоны и Ирка, все рядом со мной. Разделив мою боль и грусть.
Подошла Китти, коснулась моих волос, пропуская их сквозь пальцы.
— Идём, Женька, пойдём сестрёнка моя, моя защитница, спасительница. Сходим на озеро, посидим, вспомним и помянем всех тех, кого потеряли.
Смотрю на родное лицо, в тёмно синие глаза этой девчонки, моего Котёнка.
— Ты права, пойдём. — Говорю я, вставая с корточек. — Помянем всех. Устроим тризну, как наши древние предки. Наши близкие живы в нас, пока живы мы, живы и они.
Вечером.
Солнце садится за деревья, тени от которых причудливым узором падают на гладь воды. Стоят столики, со всяческой снедью. Я слегка пьяная и размякшая, слежу, как моя азари купается рядышком с дочкой. Сини наконец-то смогла поплыть самостоятельно. Уроки Сэй и собственное упорство, позволили ей преодолеть барьер страха, а может быть сыграло то, что она доверяла мне абсолютно и, чувствуя меня рядом, просто перестала бояться воды.
Пусть плывёт она ещё неумело, но прогресс налицо, а Ли и девчушки азари подстрахуют если что. Мишка, надев маску и портативный дыхательный аппарат, ныряет на глубине, поливая окрестности сугубым восторгом первооткрывателя. Озеро в плане подводных красот, даст фору иному коралловому рифу на Земле. Друзья тоже довольны, кто сидит в воде, наслаждаясь её теплом. Кто дрыхнет на ковриках, обновляя загар, полученный на Тиамарроне. Старшие ведут неспешные беседы на разные темы, не забывая поглядывать за резвящимися в воде детьми. Папка под деревом с неизменной шахматной доской, напротив Заид, как выяснилось заядлый шахматист. Наёмник и добрый товарищ, осваивает свою новую руку и глаз, который, правда, скрыт пока за тёмными очками. Ребята выполнили его просьбу и вырастили ему новую руку и око, и прямо на «Нормандии» в операционной провели операцию приживления и пластику на лице. Массани доволен как удав, как впрочем и Анайя, плавающая сейчас на мелководье. Тренируя новую, уже живую руку, как и наш СВАТ-овец Дональд Батлер. Только вот ему, придётся помучиться чуть дольше. Нога не рука, нагрузки гораздо выше и долго ходить, для копа пока тяжёлая задача, но он совершенно не унывает, наоборот пышет оптимизмом.
Шаги за спиной, шорох лёгкого одеяла и смешанные чувства нежности и какой-то опаски. Одеяло ложиться на плечи, укрывая мою голую спину, рядом на коврик садится мама, я поднимаю край одеяла и, прижавшись к ней, укрываю им и её.
— Что ты решила, мамочка? — Тихо говорю я, положив ей голову на плечо.
Женщина глубоко вздохнула, при этом ласково проведя ладонью по моей щеке.
— Скажи, ты ведь помнишь своих родителей из прошлой жизни?
— Помню.
— Ты скучала по ним?
