В 1989 году «Вояджер» открыл сразу четыре новых спутника Нептуна, а из семьи ушел отец. Мне было 12 лет, я хотел гулять по вечерам, бравадничать перед друзьями собственной смелостью, и втайне ото всех следить взглядом за Светой из соседнего подъезда, которая распускала волосы и носила разноцветные фенечки. Я не знаю, как ему это удалось, но отец всё во мне убил, словно прижал огромной бетонной плитой весь мой юношеский мир, мечтательно-возвышенный, полный романтизма. Она, его новая женщина, была конечно красивая, отчего мне было еще противнее. Я ненавидел ее руки в кольцах и то, как она переводит взгляд на отца, разговаривая со мной, словно ищет у него поддержки. Весь мирок, так хлопотливо создаваемый ею вокруг резко помолодевшего новоиспеченного избранника, с блинчиками на завтрак, билетами в театр и безобидными подарками для меня, был чем более обаятелен, тем более страшен. Я боялся признаться себе, что в чем-то она лучше мамы, а если ловил себя на этой мысли, то сам рьяно презирал себя за предательство. Отец не скрывал своего нового счастья и не стыдился его, только один раз позвал меня на балкон и, зажав в зубах сигарету, сосредоточенно чиркал зажигалкой в попытках построить разговор по-мужски. «Так бывает в жизни, сын. Вырастешь – сам поймешь». Я хотел гулять с друзьями по вечерам и любить Свету, хотел беззаботно относиться к учебе, как и каждый счастливый подросток, не обремененный переживаниями о будущем и посвящавший себя изучению собственной вселенной. Но вместо этого отец предложил мне взрослую задачу – оправдай-ка, сын, мое подлое счастье, дорасти свою логику до голиафовых размеров, когда любому поступку можно будет найти смягчающее обоснование. Я оправдал ожидания отца. Глядя на озлобленную маму, на остывшие макароны к ужину, на разговоры, сводившиеся всегда к моим оценкам и ее жалким нотациям, я мучительно и со стыдом, не замечая того сам, приходил к принятию нового мира с его новыми правилами.
И какая теперь мне Света? Зачем вообще любовь, когда люди дырявят друг друга нарушенными обещаниями и распавшимися надеждами. Лучше быть с теми, кто к этому готов: и подойти не страшно, и расстаться не больно.
И какой мне теперь Бог? Я разуверился в красоте Его творения и стал воспринимать жизнь как поле боя, на котором выигрывает тот, чей мускул не дрогнет. Я чаще стал прибегать к логике, успокаивая протесты совести, и не думал о средствах, оправдывая их результатом. Мысль о Боге стала мне волнительно неприятна, и мне не хотелось ни перед кем нести отчет за то, что я делал. Эти слова могут навести вас на мысль, что я стал разбитным хулиганом, но нет. Внешне мало что изменилось в моей жизни – год за годом все та же школа, сосредоточенное корпение над уроками, мечты сдать экзамены и уехать наконец из наскучившего города, в котором тесно жить. Поменялось наполнение. Больше никаких надежд ни на кого, кроме себя. Больше никаких ожиданий от близких. Больше никакой очарованности другими. Все с червоточиной, вопрос только в том, в каких обстоятельствах она себя проявит. Быть хозяином и опорой самому себе – это самое разумное для современного человека, оставившего пережитки прошлого там, где ему место. И можно было бы как-то жить, если бы не чувство омерзения к миру (в мои то юные годы!)… и тоска по чему-то утерянному.
«Вояджер» преодолел миллиарды километров, удаляясь от голубой точки в бесконечных пространствах космоса. Я закончил школу и уехал в Москву строить новую студенческую жизнь. Незнакомые люди, корпуса с запутанными переходами и огромными аудиториями, общежитие с вечной многоголосой оживленностью в коридорах, шкворчащими на кухонной плите незатейливыми блюдами и соседями разных мастей и судеб – все это держало меня в волнительном напряжении, но отнюдь не затуманивало голову. Я не искал в свободе вседозволенности, как многие студенты, сбежавшие от родительской опеки. Мои были слишком заняты собой – один своей жизнью, вторая – собственным увяданием, – чтобы взваливать на себя настоящую заботу о моем будущем. Я с усердием учился, подписывался под любые активности, вошел в студсовет и уже не знал, на что бы еще кинуться, чтобы в полной мере ощутить ту жизнь, к которой стремился. Среди одногруппников я тоже пробовал быть «своим», участвуя в междусобойчиках, ночных посиделках с гитарой и дешевым пакетированным вином. Коменданты гоняли нарушителей режима, но «квартирники» упрямо организовывались снова, лишь только координаты встреч менялись от комнаты к комнате.
