Но в комнате было пусто. Алекс подскочил к шкафу, но там не было ни одной её вещи. Зато его новые штаны болтались на вешалке, распоротые ножницами во многих местах, у рубашек были отрезаны воротники, а пиджак он нашёл в унитазе в жалком состоянии и без пуговиц. Один сандаль валялся у выхода на пляж, а второй как сквозь землю провалился. В растерянных чувствах Алекс сначала не обратил внимание и только чуть позже заметил, что на зеркале на жвачку был прикреплён лист бумаги, на котором красной помадой красовались два слова: «Сам пиздуй!».
Всё опустилось. У Доктора не хватило сил даже чтобы разозлиться, поэтому он просто сел на кровать и обмяк, и только значительно позже, еле собравшись с мыслями, сложил в пакет все испорченные вещи и выбросил в мусор. Настроение было отвратное, ничего не хотелось делать, кроме как купить бутылку ракии, нажраться до потери пульса и упасть на диван без сознания. Но что-то мешало расписаться в собственной слабости. Он знал, что если напьётся сейчас, то завтра начнёт с утра опохмеляться, а к вечеру снова будет в дрова. Всё же прав был гологоловый гуру Ганджарши, когда говорил, что сегодняшний день влияет на то, каким будет день завтрашний, хотя, наверное, учитель вкладывал в это изречение немного другой смысл.
И Алекс лёг спать, хоть было ещё не очень поздно. Он долго ворочался в постели, пытаясь понять, как жить дальше. Может быть, ему следовало взять и рвануть обратно домой, в Ганзу, но не то что скупость, а какая-то врождённая рачительность заставила его принять решение дожить в своём номере несколько оставшихся дней, за которые было уплачено. В конце концов, можно съездить на экскурсию в какие-нибудь города Фракийского Берега и наконец-то почувствовать себя настоящим туристом, да и на гору с высеченным в ней Децебалом тоже было довольно любопытно посмотреть. Поэтому Алекс остался.
Хотя, если бы он знал, что сейчас происходит в Ганзе, то, скорей всего, стремглав сорвался бы с места и, подобно Ясону, помчался туда даже в одном сандалии.
**
Но Алекс вернулся только через три дня. После покупки новых брюк и рубашки у него ещё оставалось немного денег на билет и на звонок Англичанину. Договорились, что тот должен был встретить его на железнодорожной станции Ганзы. Единственное, что Доктору не понравилась, так это интонация Оливера, ему показалось, что тот говорил каким-то не своим, деревянным голосом. Впрочем, это могли быть и проблемы со связью. Махнув про себя рукой, Доктор решил не заморачиваться по пустякам, и без того проблем хватало.
Выйдя из допотопной электрички и неспешно ступив на перрон, Саша расправил плечи и огляделся. Окунувшись из тёплого воздуха Фракийского Берега в прохладу Ганзы, Доктор поёжился, но взбодрился. Наконец-то этот долбаный отпуск подошёл к концу, и можно было снова ринуться в гущу событий, закатав рукава. Настроение чуть улучшилось, когда он заметил, как к нему приближаются Англичанин и Лойер. Радушно усмехнувшись, Алекс направился к ним навстречу, крепко обнял, приветствуя и понимая, что соскучился по парням. Те похлопали его по спине, но отчего-то не осмелились посмотреть в глаза. Обмениваясь ничего не значащими фразами, обтекая встречающих и провожающих людей, троица двинулась к выходу из узловой станции. Доктор пока не стал задавать лишних вопросов, понимая, что через пару минут и так узнает причину их беспокойства.
Выйдя со станции, он бодро оглянулся по сторонам и зычным голосом спросил:
— Ну что, хлопцы, где же наш мобиль? Куда идти, говорите.
— Мы пешком, Доктор, — ответил Лой, опять глядя в сторону.
— А что такое? Разве хозяин Ганзы должен ходить пешком?
— Лекс, тут такое дело, — замялся Олли, рассматривая землю.
— Парни, не канифольте мне мозги, говорите, что случилось.
— Короче, Док, ты больше не хозяин Ганзы. Так решил Совет.
— Здрась, дядя Папдос! — Бо подошла к подъезду своего дома.
— Здорова, Бо. В магаз ходила? — ответил старик сосед, окинув её печальным взором.
— Ага, картошка закончилась, — девушка хотел было пройти мимо, но грустный взгляд строго соседа почему-то заставил её присесть рядом. — Да кофейку ещё купила вот.
Они немного помолчали. Пападос покашлял, достал из кармана кисет, вытащил папиросную бумагу, насыпал на неё табачок и, облизав, свернул цигарку. В воздухе завоняло дешёвой махоркой. Старик повернулся:
— Ты где столь пропадала? В турне, что ль, ездила?
— Ага, на отдых, — Бо дунула на вонючий папиросный дым.
— Куда? На юг или, может, на севера, на руины цивилизации?
— На руины, — согласилась она. — В Сталинграде работа подвернулась.
— Ох, помотала тебя судьбинушка, — иронически хмыкнул дядя Пападос.
— Ага. А ты чего задумался, старче? — повернула беседу в сторону Бо.
— Да так, — поглубже затянулся он. — Помирать, наверно, надо.
— Сплюнь, дядь Пападос. Чё мелешь? Тебе же жить да жить.
— А нахера? — сплюнул он языком кусочек табака.
— Чего нахера-то, не поняла?
— Жить, говорю, на кой хер?
— Ну, как, — растерялась Бо. — Чтобы жить, наверное.
— Я всю жисть свою просрал, так что мне незачем…
— Чегой-то ты шибко пессимистично, дядь Пападос.
