Все эти показания, включая и новое заявление Быкова, говорили в пользу Фрунзе. Все же вечером 26 января 1909 года военный суд приговорил:
«Подсудимых Гусева и Фрунзе, по лишении всех прав состояния, подвергнуть смертной казни через повешение».
Михаил, обняв Гусева за плечи, спокойно выслушал приговор.
Фрунзе и Гусева перевели в камеру смертников. Перед этим к ним привели тюремного кузнеца, и тот заковал их в кандалы.
Это были годы, когда царские суды работали без устали. Революционеров тысячами бросали в тюрьмы, отправляли на каторгу. Камера смертников тоже всегда была полна. Здесь осужденные на казнь проводили свои последние дни.
Ни на одну секунду чувство страха не закрадывалось в душу Михаила. Он не изменил ни одной своей привычке. Сейчас же по прибытии к смертникам он потребовал, чтобы его сфотографировали: ему хотелось послать матери, Мавре Ефимовне, свой последний снимок. Это требование было исполнено. Затем он настоял на том, чтобы ему вернули все книги, которые были у него до суда. Начальник тюрьмы, услышав эту просьбу, заявил:
— Смертнику? Зачем ему книги? Пусть богу молится,— но отказать в просьбе не посмел.
Самыми тяжелыми и кошмарными были первые дни. За осужденными палачи приходили поздно ночью. Никто из смертников не знал заранее, за кем пришли. Осужденные не спали до утра, чутко прислушиваясь к стукам, шорохам, шагам.
«Это, — вспоминал позже Михаил Фрунзе, — трагические были часы. В это время на глазах у всех уводили вешать. От спокойных товарищей услышишь слово:
— Прощай, жизнь! Свобода, прощай!..
Потом заскрипят железные двери тюрьмы, и все стихнет...
Чья же очередь завтра ночью?.. Деревянное лицо смертника, стеклянные глаза, слабая поступь — вот и все».
Не спал ночи и Михаил. Он успокаивал товарищей, доведенных пыткой ожидания до крайнего отчаяния. Огромное самообладание Михаила благотворно действовало на осужденных. В камере смертников вдруг взрывалась бодрая революционная «Варшавянка». Эту песню очень любил Фрунзе.
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут.
И когда камера подхватывала слова припева, казалось, что стены дрожат под дружным и мощным напором голосов:
На бой кровавый, святой и правый,
Марш, марш вперед, рабочий народ!
Пытка ожиданием тянулась бесконечно. Днем смертники иногда затихали в тяжелой дреме. Ночью бодрствовали и ждали. Михаил попрежнему усердно занимался чтением. Тюремщики удивлялись его железной выдержке и стали говорить ему «вы» вместо обычных грубых окриков «эй, ты». Товарищи по камере спрашивали:
— Михаил, что это ты о себе не подумаешь, ведь повесят.
— Зачем же мне самому голову вешать, для этого царь палачей держит,— отвечал он с обычной усмешкой. — Времени у нас много, надо его использовать разумнее... Мы, конечно, простые люди, со слабостями, но врагу нельзя показывать эту слабость.
И снова проходили недели и месяцы. Наконец, поздней ночью 6 апреля 1909 года железная дверь камеры распахнулась:
— Фрунзе, в контору!
Это был обычный прием палачей, не желавших, чтобы заключенные, узнав о предстоящей казни, устраивали демонстрацию. Михаил встал, попрощался с каждым товарищем за руку, со многими крепко поцеловался. Выйдя из камеры в коридор тюрьмы, он громко, чтобы слышали заключенные других камер, крикнул:
— Товарищи! Меня ведут вешать. Прощайте, товарищи!
Теперь, когда все кончилось, когда он вышел из камеры смертников и не придется больше переживать часов мучительного ожидания, Михаил почувствовал себя спокойно. Он шел по коридору, провожаемый дружескими возгласами из всех камер:
— Прощай, Арсений! Прощай, Михаил! Смерть палачам! Долой царизм! Кровопийцы!
Михаила ввели в тюремную контору. Он только успел подумать: «Где же это будет?» — когда навстречу ему поднялся его адвокат.
— Михаил Васильевич, приговор отменен! — сказал он радостно.
«Зачем человек обманывает меня, чего успокаивает? Я этого вовсе не хочу и нисколько этому не верю»,— подумал Фрунзе. «Только, когда стали снимать с меня кандалы, я понял, что могу еще жить»,— вспоминал он спустя много лет.
Нарушения, допущенные военными властями при ведении дела о Фрунзе, были настолько вопиющи, что бросались в глаза даже неискушенным людям. Этими нарушениями не замедлили воспользоваться товарищи, которым партия поручила вести борьбу за жизнь Фрунзе и Гусева. Адвокаты опротестовали приговор суда. Главный военный суд вынужден был признать протест законным. Приговор отменили, а председательствовавшему на заседании суда генералу Милкову был объявлен выговор. По существу его наказали за то, что он не сумел отправить Фрунзе на тот свет на «законном основании».
И опять потянулись дни ожидания — тоскливые и мучительные. На этот раз судьи, которым поручили пересмотреть дело, готовили Михаилу верную смерть, но так, чтобы комар носа не подточил.