Да, Дэон, как аль-ди, думал обо всем этом, но думал вскользь, мимолетом, фоном, потому что сейчас его занимали совершенно другие мысли. Брюнет взглянул на Арта, и внутри него все сжалось, потому что на альфе сейчас не было лица, он был бледен и напряжен, его пальцы плотно сжимались в кулаки, а взгляд был слепо устремлен на маленький огонек свечи, и при всем при этом он, как даи, должен был находиться здесь, в зале для совещаний, в то время как десяток знахарей боролись за жизнь его супруга. Да, именно супруга, потому что о ребёнке речь уже не шла, и именно поэтому у Дэона сжималось сердце, потому, что его друг, можно сказать брат, в единый миг, из-за чей-то изобретательности или чьего-то предательства, потерял сына и вполне вероятно потеряет возлюбленного. Вилар не хотел об этом думать, не мог и старался даже не смотреть на Арта, но все равно думал и все равно бросал на рыжеволосого краткие взгляды, не видя, чувствуя, что тот уже готов броситься на меч и последовать за своей семьей. Но… но… и ещё раз но… Привилегия это или же проклятие, но ни один ассасин не мог покончить жизнь самоубийством, только пасть в бою от чужого клинка или же быть призванным Ассой в свои чертоги, а тех, кто пошел на подобное, ожидало суровое наказание. Ассасин был создан для того, чтобы защищать мир от демонов, он не распоряжался своей жизнью и не имел права на личное мнение и индивидуальные принципы, не мог совершить самоубийство, наказание за которое – обращение в человека, жизнь человека и смерть человека с последующими перерождениями, пока падший вновь не станет достойным родиться ассасином.
Так что, видя, чувствуя и зная все это, Дэон ещё пристальнее наблюдал за другом, чтобы не упустить и не допустить, хотя он и сам сейчас заплатил бы любую цену, даже стал бы человеком, ведь это немного упростило бы ситуацию, только бы Ян был рядом с ним. Пожалуй, как аль-ди, ему сейчас нужно было думать о том, было ли похищение Риверса случайностью или же его выкрали намеренно, но, честно сказать, альфу именно это беспокоило в самую последнюю очередь, потому что самым важным для него было то, что его возлюбленного похитили демоны, и уже сейчас… Нет, Вилар не хотел об этом думать, не верил в то, что с Яном могут сделать что-то неподобающее, что-то, что может его сломать и бросить в пучину безумия, или ещё чего похуже, ведь это Рассены, и им не ведомо сострадание, сочувствие и понимание, им вообще чужды все эмоции и чувства, кроме алчности, жажды, гнева и похоти. Вместилище грехов – так их именовали арлеги, узрев деяния своих творений, и Ян сейчас у них. Дэон и сам не знал, что чувствовал, хотя и понимал, что его восприятие ситуации и его мысли не совсем правильные. Да, он любил Яна и готов был идти за ним на край света, где, собственно, и находилась империя Тул, он мог сейчас бросить вызов самому императору Рхетту, но все это были порывы, вариации возможного развития событий, волнение, нетерпеливость, жажда мщения за пролитую кровь, но все это было не то, что должен чувствовать альфа потерявший своего омегу.
Не было горечи, наверное, потому, что он все-таки верил в то, что с Яном все будет в порядке или же просто ещё не мог осознать то, что Яна таки рядом нет. Не было душевных терзаний, возможно, потому, что они мешали бы связно думать, не позволили бы принимать решения и в последующем отстаивать, хотя, скорее всего, он намеренно пресек эти терзания внутри себя, не желая чувствовать ту же боль, что сейчас чувствовал Арт. Да, больно тоже не было, щемило немного сердце от понимания того, что он не смог защитить любимого, но боли утраты не было, будто… будто он ничего не терял, будто он сейчас вернется в комнаты, а Ян, как обычно, обнимет его, робко прижмется, скромно поцелует в губы, а после его щеки окрасит легкий румянец, когда он, его альфа, шепнет ему на ушко слова любви и скользнет руками ниже талии. Возможно, у него уже помутился рассудок, но Дэону казалось, что даже на таком расстоянии он чувствует, что с его возлюбленным все хорошо, относительно, конечно же, будто Яну именно в этот момент не больно, но досадно, страшно, и он в глубоком смятении, но все же его жизни ничего не угрожает.
