– Доктор Беньямин хотел, чтобы мы добрались до Португалии.
Хосе помотал головой, без стеснения дав волю слезам. Ему не важно было, что говорит мать, что думают другие люди. Эта рукопись так много значила для Беньямина: ведь в ней, наверное, содержится все, о чем он когда-либо думал, сплав прожитого им человеческого опыта. Он вспомнил, как Беньямин просил фрау Фиттко взять рукопись, а его самого оставить там, в Пиренеях, висящим над пропастью. И он не шутил. «Она важнее, чем я», – сказал тогда Беньямин. Важнее жизни.
А он ее потерял.
– Не вини себя, Хосе, – сказала Хенни Гурланд. – Ты же знаешь: он бы понял.
Хосе поднял глаза, вспоминая, как Беньямин вдруг неловко протянул к нему руку и привлек его к себе. Хосе как будто почувствовал сейчас его присутствие, прикосновение грубой шерсти его пиджака к щеке, крупных пальцев, массирующих ему шею. Он слышал его низкий, гортанный голос, ни на чей не похожий, с ему одному присущими интонациями. «В мире царит тьма, – говорил он. – Здесь всегда что-то не так. Но у нас – у тебя и у меня, Хосе, – есть небольшая надежда, возможность. Если мы очень, очень постараемся, то сможем представить себе, что значит жить хорошо. Мы можем придумать, как мало-помалу исправить положение».
Я человек мыслящий и склонен отдавать себе отчет в том, почему совершаю тот или иной поступок. Недостаточно просто действовать: так могут и животные, звери полевые. Человека отделяет от таких зверей самосознание, каким бы слаборазвитым оно ни было. Так что же именно привело меня сюда, в Портбоу, через целых десять лет после смерти Беньямина? Только ли чувство вины – несомненно, скучнейшее из всех побуждений?
