День шел за днём. Как-то их послали на разгрузку вагонов с комплектующими для завода. Была осень, зябко, а потом и вовсе похолодало, пошел проливной дождь. Таскали тяжелые ящики без передыха; несмотря на тяжелую работу, люди замерзли не на шутку. Позже несколько человек заболело, двое из них – серьёзно. Буквально через пару дней они исчезли, т. е. их увезли. Все понимали, что назад они уже не вернутся, они покойники. На работы гоняли каждый день, народа в лагере, да и в самом бараке, было много.
– Васёк, ну ты как… полегчало? – склонившись над Васей, вглядываясь ему в глаза и пытаясь ладонью определить степень его жара, вопрошал Гришка.
– Гринь, мне каюк, еще день-два продержусь, и всё, свезут на опыты. – По его лицу стекали капли испарины. Он был откровенно плох, срочно требовалась медицинская помощь или хотя бы освобождение от работы, тогда бы Васька выдюжил. Полежал бы с недельку в тепле да со жратвой и был бы опять здоровым, как бык. Так думал Гришка, сидя рядом с больным другом.
В этот момент обжигающей молнией мелькнула мысль, что Васька умрет – и не просто умрет, а сгинет в чертовых немецких лабораториях. Эта мысль саданула прямо в мозг, а потом еще куда-то и уже в конце отозвалась холодком под ложечкой. Гриша был в отчаянии. Неожиданно перед глазами предстало полное изумления лицо убитого Толика. Он понимал, что надо что-то делать – и немедленно. Если завтра погонят на работы, болезнь друга тут же обнаружится, его выведут из строя, а дальше – смерть неминуемая. «А как же я один? Нужно, нужно что-то предпринимать». И тут Гриша подумал о лагерной кочегарке. Сразу же созрел план.
Вася лежал на топчане с закрытыми глазами, казалось, он мирно спал. Но если присмотреться, то его зрачки под веками судорожно бегали. Он впал в полузабытье. В его сознании вдруг оживали совершенно реальные картинки из прошлого. Он понимал, что это не взаправду, но они были такие яркие и впечатляющие, что ему порой становилось легче и он забывался.
Здесь, в Германии, в невыносимых условиях Васе иногда казалось, что жизнь несправедливо длинна, что уже хватит. Он ловил себя на мысли, что смерть не страшна, а даже наоборот. О ней он в последнее время думал всё чаще и чаще. Неожиданно вспомнился давнишний разговор с его бабусей, очень старенькой, но мудрой женщиной. К её мнению прислушивались даже взрослые.
Как-то Вася собирался в школу, там устраивали торжественную линейку по случаю очередного выдающегося рекорда шахтеров-стахановцев. Поэтому он встал пораньше, чтобы приготовить форму.
– Господи Иисусе, спаси и сохрани чад твоих… – Баба Маня полушепотом произносила молитву, уставившись немигающим взглядом на единственную икону, расположенную в этой же тесной комнате.
Вася исподволь поглядывал на бабку, она ему казалась древней старухой, которая никак не могла уразуметь, что нет Бога, есть только вера в светлое будущее. Так им объясняли в школе.
– Чего, безбожник малолетний, исподлобья на бабку родную глядишь? – закончив молитву, вдруг обратилась она к Васе. – Что из вас, антихристов, вырастет?
Вася чуть улыбнулся, предвкушая длинную череду нравоучений про то, как сложно в жизни тем, кто не верит, что ждет нас всех кара небесная и т. д.
Не сводя с него строгих глаз, бабушка решительным шагом направилась к внуку. Подошла. Неожиданно ее глаза увлажнились. Она очень нежно погладила Васину голову, посмотрела ему прямо вовнутрь и уже совсем по-доброму продолжила:
– Дитятко ты малое, сколько ж тебе предстоит пережить… верь в Бога, он спасёт. Впереди много зла, – уже шептала она, – люди стали как звери, того и гляди снова война. Я зашью тебе, соколик мой, в рубашечку твою крестик. Ты никому не показывай его, но и носи с собой. Он защитит.
Вася не мог оторвать глаз от бабки. Она казалась ему страшной, и в то же время от нее исходила какая-то особая энергия, которая не позволила ему воспротивиться. Внук послушно кивнул, а она, легонько прижав его к себе, развернулась и тихо пошла прочь из комнаты.
Этот крестик с Васей был до последнего. Но уже в Германии, будучи на разгрузке мешков с мукой, он вдруг не ощущает его привычного скольжения по груди. Останавливаться нельзя – вереница людей быстрым шагом вбегала в вагон, грузила на спину мешки и двигалась в глубину склада. Охрана, вооруженная винтовками, лениво наблюдала за работой. Стоило кому-то споткнуться или замедлить общее движение, он тут же выволакивался в сторону, получал порцию тычков прикладами, после чего очень резво возвращался в строй. Остановиться и поискать крестик – об этом не могло быть и речи.
Вася лежал на топчане в бараке. В голову лезли разные мысли, одна так совсем покоя не давала. Она сверлила сознание, которое ему говорило, что с потерей медного крестика он стал беззащитен. Ведь выжил же он там, в лесу, и под пулями полицаев. Это неспроста, это благодаря ему.
«Права была баба Маня, крест спасёт. А теперь, когда я его потерял, то спасать уже некому. Видать, скоро помру».
