На плацу было пустынно. В дальнем углу стояли вертухаи Сева и Низкий. В лагерь, по их версии, они попали случайно. Оба из бывших красноармейцев, призывались в 1942-м. Служили в одной части, там и познакомились, один – из кулаков, другой – из блатных, ранее судимый за воровство. Низкий был заметно старше Севы, по рандолевой фиксе безошибочно определялась его блатная масть. К слову сказать, Низкий фиксой очень гордился.
Свела судьба их не зря – они ненавидели советскую власть и воевать за неё не желали. При первой же возможности дезертировали. Но сдаться непосредственно немецким войскам не удалось. Фронт очень быстро катился на восток, их полк был разбит, кто уцелел – разбрелись кто куда, они тоже направились туда, где не было войны. Так и оказались в тылу у немцев. На базаре Низкий потянул из сумки селянина кусок кровяной колбасы. На этом и попались. Их тут же сдали в местную комендатуру, долго допрашивали. После чего, поняв, что они совершенно неинтересны с точки зрения носителей информации, тут же отправили в пересылочный лагерь.
Особым умом они не отличались, но ненависть к Советам и животное желание жить, причем желательно сытно, заставляли их при любом удобном случае проявлять верноподданность к администрации и беспощадность к заключенным. Таких было немного, и их очень скоро замечали. Некоторые даже становились старостами бараков. Остальные, менее проворные, исполняли роль внутренних надсмотрщиков – серьезное подспорье для администрации. Надсмотрщики не только помогали старостам, но и служили добровольными осведомителями. Многие заключенные стали жертвой их доносов. Некоторым это стоило жизни. Часто доносили не по причине нарушения внутреннего распорядка, а ради мести и расправы над теми, кто, по их мнению, мог составить им конкуренцию или не вовремя оплачивал долги.
В этот день мысли Севы и Низкого занимал предстоящий вечер. Комендант разрешил старосте их барака организовать праздничный стол по случаю его дня рождения. Они были в числе приглашенных, но за ними еще закрепили обязанность привести в порядок помещение и обеспечить необходимым количеством дров. Скатерть еще нужно где-то найти свежую – в общем, всё должно быть чин чинарём. Если Беленькому, такая была фамилия старосты, не дай Бог, что-то не понравится, тогда быть беде. То, что по скуле кулаком заедет, это ничего, а вот в прошлый раз один незадачливый вертухай оказался в списках на перевод в другой лагерь – в настоящий, там, где в печах сжигают людей. Помилуй Бог.
Но сегодня у них всё спорилось. На кухне, что недалеко от кочегарки, в помещении для обслуги, они организовали шикарную сервировку. Большой стол застелили старой, но выстиранной простыней, Сева её выменял у старосты соседнего барака. На столе стояли настоящие фарфоровые тарелки, даже вилки были. Это Беленький расстарался, сам комендант выделил из столовой администрации.
Отбой. Заключенные, утомленные работой, валились с ног, поэтому команда «отбой» была единственной, которую каждый узник ждал с нетерпением.
– Что там по времени?
– Да уже первый час ночи. Долго мы еще будем тут сидеть? Может, давай махнем по стопке, пока Беленького ждём?
– Я тебе, дураку, махну – ты что, совсем отупел на немецких харчах? – Низкий сощурил глаза и как-то совсем по-звериному поглядел на Севу: – Сказано: до прихода остальных тихо сидеть и ждать. Вишь, немчура еще не разъехалась, у них там вроде сходняка незапланированного.
Сева съежился – он не был блатным, но много слышал о них из рассказов, поэтому до смерти боялся Низкого и особенно – этого взгляда. Однажды он видел, как тот чуть ли не до смерти забил старика только за то, что тот задержался за столом на ужине. Он не успел поесть, что-то ему помешало, то ли последним к раздаче подошел, то ли просто по-стариковски где-то притормозил. Но Сева надолго запомнил увиденное. Заключенные, оказавшиеся рядом, опустив глаза, быстрым шагом уходили прочь, никто не хотел оказаться на месте старика. Все понимали – с ним уже покончено.
Старик лежал на полу, удары ногами в грудь отзывались сначала утробным хрипом, а потом – шипением и присвистом. Из глотки избиваемого исходил воздух, как будто из спускающего футбольного мяча.
Низкий с упоением убивал человека. Дикий прищур глаз, в которых сверкали нескрываемые наслаждение и злорадство, трудно забыть. Когда старик громко заплакал и начал просить Низкого о пощаде, тот вдруг остановился и медленно перевел свой страшный взгляд на Севу. Стыдно было вспомнить, но он тогда обмочился – в штаны брызнуло теплое и полилось по ноге.
– Сюда иди, что встал как вкопанный? Видишь, эту гниду старую, покажи всей этой моли, что ты хозяин! – неистово заорал Низкий, показывая на спешно покидающих барак заключенных. Сева непроизвольно подумал: «Ну всё, щас всрусь», – колени задрожали, стало совсем себя жалко. Перед глазами был старик с разбитым в кровь лицом. Сева сделал два шага к нему. «Нужно бить, – стучало в голове. – Да по хер. Жить-то надо. А то и меня вот так вот забьет как свинью». Мысли, как рой зелёных мух, метались в голове Севы.
