Взрослые, отвечавшие за детей, приняли решение возвращаться. Когда всех собрали в колонну и та двинулась, то перед глазами предстала ужасная картина. Женщина, разорванная на две части, лежала подле раскрывшегося чемодана. Обе части тела валялись рядом, нижняя часть уже успела почернеть от обилия крови и гари. Но лицо женщины было чистым и неестественно свежим. Она задумчиво смотрела своими большими глазами в небо. Словно всё, что с ней произошло, её совершенно не касается. Это женское лицо еще долго стояло перед глазами тех, кто понуро брёл назад. Обратная дорога оказалась куда опасней, т. к. теперь они двигались навстречу немцам, и все тревожились. Никто не знал, что их ждет уже в самое ближайшее время.
После продолжительного пути появились солдаты вермахта. Они громко разговаривали между собой, их лица покрывала дорожная пыль, и выглядели они усталыми. Немцы выстроили людей в ровные шеренги и стали внимательно рассматривать, выискивая евреев и цыган. Из числа беженцев нашлись такие, кто, пряча глаза, тихо шептал переводчику и указывал на тех, кто подходил под вышеуказанную категорию.
Несчастных вывели из общей колонны, построили, и под крики солдат отвели в близлежащий овраг. Вскоре оттуда раздались автоматные очереди, потом – тишина, затем отчетливо доносились стоны. Казалось, что это всё происходит не с тобой, что всё, что ты видишь, наверное, какой-то ужасный фильм. Верить в происходящее не хотелось. Колонна тут же поредела – это означало, что теперь среди беженцев нет ни евреев, ни цыган.
Через какое-то время ряды бредущих людей пополнили советские военнопленные. Их вид ужасал – все измученные ранами и голодом. Они носили изрядно потрепанную форму, некоторые шли босыми.
Когда их погнали в общей колонне, возникла некоторая неловкость со стороны мирных людей по отношению к советским солдатам. Их вид совершенно не походил на то, что пелось в песнях и воспевалось в стихах. Солдаты выглядели униженными, они ощущали на себе недружелюбные взгляды. И в них читалось откровенное недоумение: как же так, ведь вы же непобедимые! Ведь вы сильнее всех, ведь мы недоедали и пахали как проклятые, чтобы вы могли нас защитить. А вы?.. А вы выглядите, как побитые собаки! Вы, поджав хвост, бежите, оставив свой народ, который должны защищать!
Но постепенно ярость уходила. Тот, кто осуждал бойцов за неспособность их защитить, вспоминал, что и его близкий человек сейчас на фронте. Может так случиться, что и он сейчас вот так вот бредёт, весь израненный и беспомощный, а помочь-то и некому. И тогда глаза людей наполнялись жалостью. Вот уже кто-то полез в котомку и достал оттуда кусочек сальца с хлебушком и украдкой, чтоб не видали немцы, уже суёт в руку рядом идущему бойцу.
И поползло по колонне шепотливое милосердие, напрочь изгнавшее сперва вылезшую на поверхность злобу. Теперь уже из головы колонны народ по цепочке передавал кто что мог. Кто яблоко, кто вареную картошку. Медсестра Даша, сопровождавшая из Свердловска детей, не побоялась и сначала передала раненым бойцам немного лекарств. Она была еще молода – лет двадцать от роду, не больше. Все молодые люди – романтики, и им кажется, что плохое может случиться с кем угодно, но только не с ними. Что это плохое никогда не накроет их своей тенью. Наверное, поэтому она, окончательно осмелев, стала перевязывать раненого молодого солдата. Его рука выше локтя опухла, и ее наспех перевязали подручными средствами. Рана кровоточила, и от этого повязка имела грязно-черный цвет. Солдату было плохо.
– Сестрица, – шепотом просил ее оказавшийся рядом пожилой солдат, – ты бы привала подождала, – если ненароком немец увидит, худо будет, они такого не любят. На привале мы тебя прикроем от них, вот ты и поможешь сердечному. Знамо, молодой еще, ему жить нужно.
– Дядечка, я скоро, они не увидят, да и люди же они, я ничего плохого не делаю, а выполняю свой долг, – скороговоркой прошептала она.
Эх девочка, девочка, война – это не то, про что в книгах написано, война – это смерть, и хорошо, если она будет быстрой.
Перевязка подходила к концу. Обработать рану на ходу дело серьёзное, требующее навыка и не абы какой сноровки. Даша справлялась, и от этого ей было хорошо. Она украдкой улыбалась. У неё вышло, она не трусиха, она отважный человек. Как бы там ни было, но этот совсем еще молодой солдат теперь будет в безопасности, ему станет легче.
Послышался резкий и очень громкий крик немца, затем на плечи девушки опустились жесткие руки оравшего охрипшим голосом конвоира. Он резким движением выдернул её из толпы. Даша, видимо, еще не сообразив, что произошло, плашмя упала на пыльную землю и попыталась встать. Но тут же получила крепкий удар сапогом в спину. Её скрутило от боли. Колонна остановилась.
К лежащей на земле девушке подошел офицер и переводчик. Он что-то говорил на непонятном языке, больше похожем на собачий лай. Из слов переводчика стало ясно, что офицер её считает комсомолкой, пособником комиссаров и жидов, поэтому она подлежит истреблению.
