Потом офицер нагнулся, взял за подбородок девичье лицо и долго смотрел в него. Перепуганная насмерть девушка показалась ему довольно симпатичной, и он что-то ей сказал на немецком. На его лице появилась пошловатая улыбка, с неким значением он облизал губы и сделал это так, чтобы медсестра поняла, о чем он сейчас думает. Она поняла, инстинктивно сжалась, только и смогла тихо произнести слово «мама». Слёзы лились из её чистых глаз, но это уже никто не видел, потому что под вопли солдат её, пиная, погнали в конец колонны. Дашу насиловали до утра, а утром в огороде у какой-то заброшенной хаты расстреляли.
Ноги пекли, спина болела, солнце безжалостно палило. Говорить не хотелось, казалось, уже обговорили всё, что только возможно. Но мальчишка, живший через две улицы от Гришиного барака, не умолкал. Произошедшее за эти дни с момента выезда из Свердловска его поразило настолько, что он не мог прийти в себя. То и дело дёргая Гришу за рукав, он делился своими прогнозами на их ближайшее будущее. Предсказания выходили одно мрачнее другого. После того как убили медсестру Дашу, ему стало настолько страшно, что он уже начал бояться возврата в родной город.
– Гриш, зачем нам пленных в колонну добавили?
– Ну, по пути потому что. Нас доведут до дому, а их погонят дальше, а может, и на шахтах оставят работать, вон мужиков почти всех в армию забрали, женщины в забое работают.
– Не верю я. Не зря ж нас охраняют. Сказали бы: идите, куда кто хочет, и дело с концом. А так глянь, по команде нужду справляем и из строя не выпускают. Для чего-то мы им нужны. Мне дед рассказывал, что когда в германскую в плен попал, так их восстанавливать разрушенное заставляли, вместе с ними и гражданские были.
– Вань, заткнулся бы ты – и так тошно. Скоро дойдем до города, вон уже и терриконы видны.
К вечеру колонна входила в город. Как только показались очертания шахты, немцы засуетились. Их вдруг стало больше, откуда они взялись – никто так и не понял, колонну по периметру оцепили солдаты.
– Передать по колонне! – заорал переводчик. – Город проходим, потом будет привал. Из колонны не выходить! За попытку бегства – расстрел!
Гриша искоса глянул на Ваньку, тот позеленел, его трясло. Губы судорожно дрожали. Он то и дело повторял:
«Я ж говорил; я ж говорил».
Вот уже и рудник – центр поселка, вон бараки, а дальше – железка. Возле шахтных бараков вдоль дороги стояли люди – преимущественно родственники тех, кого отправили в эвакуацию. Они пристально вглядывались в идущих, пытаясь признать своих. Женщины громко выкрикивали имена, кто-то пытался прорваться прямо в колонну, видно, узнав сына или дочь, но тут же немецкие солдаты бесцеремонно выталкивали их обратно.
Да, Ванька прав, нас ведут мимо дома. В груди стало жарко, а на душе – неспокойно. Страх подкрадывался всё ближе и ближе к центру живота. Это что, уже всё? Я никогда не увижу отца, маманю, сестренок? Гриша понимал, что нужно что-то делать, если колонна минует толпу, стоящую вдоль дороги, это действительно будет конец.
Немцы оцепили колонну пленных, но их всё равно не хватало, а в условиях беснующейся толпы у дороги они то и дело вынужденно отвлекались на людей, кричащих и пытающихся вытащить из колонны своих родственников.
Бежать, только бежать, и делать это нужно прямо сейчас, другого шанса не представится. Справа в колонне, где шел Гриша, было два охранника, один постоянно убегал вперед, а второй находился рядом. «Если сейчас рвану, то он меня пристрелит, а если не рвану – то через минут пять выйдем на открытую местность, где не будет уже толпы, и там вообще не сбежать». На какой-то миг второй охранник быстрым шагом тоже направился в голову колонны – там что-то стряслось, прозвучала автоматная очередь. Не помня себя, Гриша, что есть мочи, кинулся в толпу к дороге, его заметили. Кто-то из немцев пальнул в воздух, народ в толпе закричал. В панике часть людей подалась в сторону колонны, часть – от неё, и из-за этого немцы-конвойные немного растерялись.
Свежий ветер влетал в лёгкие и вылетал из них с такой лёгкостью, что Гриша не чувствовал усталости, ему казалось, что он не бежит, а летит. От страха где-то на уровне пупка в животе пекло. Он знал, что охранники видели его побег, и даже заметил краем глаза, что за ним погнались. Самое страшное, что шаги, его преследовавшие не умолкали. Вот уже и бараки позади остались, а за ним всё гонится кто-то. Повернуть голову нельзя, потому что замедлится бег, но это не главная причина. Гриша боялся посмотреть назад, потому что было страшно. Страшно увидеть там сзади немца, гадко улыбающегося в лицо ни в чем не повинной медсестре Даше, а теперь желающего убить его, Гришу.
