— Ваш сын вернулся. С новостями из Ванайев.
— Он… что сделал?.. — переспросил Доусон.
— Он сжег Ванайи, — повторил Джорей, наклонившись со скамьи вперед и почесывая пса за ухом. — Разлил по улицам масло, закрыл ворота и сжег город дотла.
Год, проведенный Джореем вне дома, немало его изменил — сейчас, в оранжерее, Доусон ясно видел, что сын повзрослел. Скулы заострились, как у бывалых воинов в походах, а улыбка, раньше готовая засиять в любой миг, теперь исчезла вовсе. Плечи устало сутулились, от одежды веяло запахом конского пота и немытого солдатского тела. Как из сна всплыла мысль, что Джорей и Коу могли бы сойти за двоюродных братьев. Доусон встал, пол под ногами странно качнулся. Барон подошел к окнам и выглянул в сад. В тени еще лежали остатки снега, первая зелень смягчала черноту стволов. У дальней стены белым и розовым цвели вишни.
Гедер Паллиако сжег Ванайи…
— Ему даже не пришлось грабить город, — добавил Джорей. — Времени не было. Он отправил гонца накануне, я стольких лошадей загнал, чтобы опередить…
— Ты почти успел, — услышал Доусон свой собственный голос.
— Знает ли он, что ты содействовал назначению Гедера?
Барон не сразу понял вопрос, а когда до него дошло — у него был наготове встречный.
— А почему Паллиако сжег город? Он целил в меня?
Повисла тишина, Джорей не отрывал взгляда от блестящих глаз собаки, словно ведя с ней неслышный диалог.
— Вряд ли, — наконец ответил он неуверенно. — И без того все шло плохо. Гедер отдавал неверные приказы, последствия не замедлили сказаться. Он знал, что его никто не принимает всерьез.
— Он сжег один из городов Вольноградья из чистого стыда?
— От унижения. Он был оскорблен. И кроме того — пока не знаешь, как оно случится на деле, все воспринимаешь по-другому.
Один из псов тихо зарычал. На ветку дерева опустилась птица, глянула на беседующих и вновь упорхнула. Доусон приложил пальцы к холодному окну оранжереи, стекло тут же запотело. Мысли метались. Шагающий по Кемниполю поток воинов и наемных убийц, которым Иссандриан заплатил деньгами из Астерилхолда. Вежливое, бесстрастное лицо Паэрина Кларка, банкира из Нордкоста. Гнев Канла Даскеллина. А теперь еще и сожженный город.
Слишком многое пришло в движение, причем без всякой видимой связи.
— Поворот круче некуда, — заметил барон.
— Гедера потом как подменили, — продолжил Джорей, будто не слышал. — Он всегда держался особняком, только прежде ходил в шутах. Над ним все потешались, он почти не замечал. А потом всем стало не до смеха. И ему тоже.
Джорей не отрывал глаз от окна, однако взгляд был устремлен вдаль, на что-то более важное, чем комната и весенние деревья за окном. Доусон хорошо знал такую опустошенность, чреватую болью, и отогнал прочие мысли. Сын нуждается в его помощи — значит, державные дела, пусть и требующие внимания, подождут.
Доусон сел. Джорей мельком взглянул на отца и отвел глаза.
— Расскажи, как было, — попросил барон.
Джорей улыбнулся одними губами и покачал головой.
— Я бывал на войнах, — не отступал Доусон. — Видел, как гибнут люди. Я знаю, какую тяжесть ты в себе носишь. Пока не выскажешься — она не уйдет.
— Ты не совершал того, что совершили мы, отец.
— Я убивал людей.
— Мы убивали детей. Женщин. Стариков, вся вина которых лишь в том, что они жили в Ванайях. А мы их убили. Перекрыли воду и подожгли город. Когда они лезли через стену, мы их резали. — Голос Джорея дрожал, глаза широко раскрылись от ужаса. — На нашей совести чудовищное злодеяние, отец.
— А ты думал, война не такова? Мы мужчины, Джорей. Не мальчишки, которые, помахав палками, объявляют злого колдуна побежденным. Мы исполняем то, чего требуют долг и честь, и наши деяния нередко чудовищны. Я почти в твоем возрасте участвовал в осаде Аннинфорта. Мы заморили жителей голодом. Не пожар — медленная болезненная смерть тысяч людей. А слабые умирают первыми. Дети. Старики. Мы принесли в город чуму. Лорд Эргиллиан послал всадников по всей округе — найти больных. Кого нашли, тех объявили послами и отправили в город. Их убили, но болезнь успела распространиться. Каждый день к воротам подходили женщины с младенцами на руках, упрашивая нас забрать хотя бы детей. Обычно мы даже не глядели. А иногда брали ребенка и убивали прямо на глазах у матери.
Джорей побледнел, и барон, подавшись вперед, положил ладонь на колено сына — как в детстве. На миг Доусона охватила горечь: сын-подросток на глазах становится взрослым, и этот разговор — копия того, какой давным-давно случился у Доусона с отцом, — тоже часть взросления. Ребенок должен уступить место мужчине. Так потеря становилась осмысленной. И переносимой. Большее Доусону было не под силу.
— Аннинфорт тогда восстал против трона, — добавил он. — И должен был пасть. А для этого — отчаяться. Младенцы, которых приносили к воротам, были на грани голодной смерти, они бы не выжили. И если дети, которых мы убивали — которых убивал я сам, — приближали конец хоть на неделю, то я поступал правильно. И я страдал ровно так же, как ты сейчас.
— Я не знал.
