Девушка обернулась. Капитан перемешивал клинком угли, по-прежнему озабоченно глядя на Китрин.
– Осторожнее там.
– Я знаю, чем мы рискуем, – ответила она и шагнула на улицу.
Соляной квартал мало чем отличался от лабиринта. Двухэтажные дома стискивали улочки так, что прохожим едва хватало места разойтись, изгибы холма определяли всю застройку – вдаль ниоткуда не глянешь, из отходящих от перекрестка проулков любой может оказаться тупиком. Воздух полнился голосами куртадамов, цинн и первокровных, и, если где-то муж кричал на жену, – эхо разносило гневные интонации, пусть и с размытыми от дальности словами, по всему кварталу.
В окнах и дверных проемах то и дело мелькали дети – гибкие, как кошки. Оттепель последних дней растопила грязный снег; остались черные лужи, подернутые тонким ледком. Кроме той дороги, по которой шла Китрин, в город наверняка вели тысячи проулков, но других путей она не знала и потому предпочитала никуда не сворачивать. Подойдя к знакомому перекрестку пяти дорог, она выбрала ведущую на северо-восток улицу, которая шла к главному рынку и морским докам – источнику всех доходов Порте-Оливы.
Вместо рынка на открытой площади, как в Ванайях, здешняя торговля кипела в многочисленных крытых галереях, соединенных переходами. На подступах к торжищу грубый булыжник мостовой сменился светлыми плитами, над головой вознеслись своды, соединенные, как ладони в молитве, а между их каменными и железными пальцами открывались в небо огромные окна, струящие свет внутрь галерей. Мужчины и женщины пели и играли на флейтах, кукольники разыгрывали нехитрые сценки, в которых мелькали имена местных купцов и политиков. Слуги из дворцов и богатых домов проталкивались сквозь толпу, придерживая на головах ивовые корзины с припасами для обедов знати. Мелкие ростовщики – ничтожная рыбешка по сравнению с монстром вроде Медеанского банка – расставляли на зеленом сукне весы и гири, моряки и путешественники приходили с берега поглазеть на суету, потолкаться среди публики. Торговцы расхваливали товар: хлеб и рыбу, мясо, холст, пряности, советы по духовному самосовершенствованию, – всякий раз в новом сочетании.
Каждое утро, еще до рассвета, торговцы выстраивались у больших павильонов в ожидании гвардейцев ее величества, доставлявших узорные железные ларцы из дворца наместника. Каждый торговец платил пошлину и вытаскивал из ларца билет с указанием, в какой из тысяч ниш и палаток ему сегодня торговать. Никому из ростовщиков, пекарей, мясников и фермеров не позволялось сохранять за собой постоянное место. По крайней мере, официально. Китрин видела действо всего дважды, но почти не сомневалась: такая отлаженная напоказ система, призванная убеждать публику в честности выбора, наверняка не обходится без подкупа.
Готовясь к долгим поискам, она купила себе мешочек подогретого на огне изюма и медовых орешков, однако лавка портного нашлась почти сразу – всего в пяти нишах от того места, где Китрин ее видела прежде. Лавкой заправлял чистокровный цинна – высокий, тонкий и бледный, с перстнями на всех пальцах и с зубами такими острыми, будто их специально наточили. В центре полукруга из пяти столов стоял шестой, с лучшим товаром. Китрин замедлила шаг и окинула взглядом три платья, словно из любопытства. Цинна, стоя в стороне, кричал на женщину из первокровных – та, скрестив на груди руки, метала в него яростные взгляды. Между ними стоял ящик светлого дерева, потемневший от воды.
– Посмотри! Только посмотри, всю краску размыло водой! – кричал торговец.
– Не я же их с лодки сталкивала!
– И не я!
– Ты подписал контракт на десять платьев – вот тебе десять платьев!
– Я подписывал контракт на платья, которые можно продать!
Китрин подступила ближе. Платья, простые на вид, явно побывали в морской воде, ткань пошла желто-синими, местами бледно-розовыми разводами, по всей поверхности виднелись белые пятна, словно кто-то бросил сверху горсть песка. Цинна, сощурившись, смерил девушку раздраженным взглядом.
– Тебе что-то нужно?
– Платье, – ответила Китрин, жуя изюм. В ответ на недоверчивый взгляд она достала из кармана кошель и открыла его перед торговцем – серебряные монеты блеснули в солнечном свете.
Купец пожал плечами.
– Выбор у меня хороший, – начал он и, отвернувшись от по-прежнему разъяренной фурии, взял платье со среднего стола. Бело-голубое, с вышитыми рукавами, оно казалось сотканным из лавандовых лепестков. Купец разгладил ткань. – Самое лучшее. Дороговато, но того стоит. За сто двадцать серебряных монет ты красивее не найдешь на всем рынке. Подгоним по фигуре бесплатно, разумеется.
Китрин покачала головой:
– Вы его не продаете.
Торговец, который уже укладывал платье на стол, замер от неожиданности.
– Вы его не продаете, – повторила Китрин. – Оно здесь для того, чтобы следующее казалось дешевым. Какое вы предлагаете после? Розовое? Если начальная цена сто двадцать, то за розовое вы просите… сколько? Восемьдесят?
– Восемьдесят пять, – мрачно отозвался цинна.
– Тоже, конечно, неоправданно дорого. Я дам вам сорок пять – покроете стоимость и возьмете немного прибыли.
