– Сорок пять?!
– Хорошая цена. – Китрин отправила в рот еще пригоршню изюма.
У купца слегка отвисла челюсть, фурия у ящика презрительно фыркнула. Китрин вдруг почувствовала тепло в груди, как от первого глотка крепкого вина, и улыбнулась – впервые за много дней.
– А если отдадите за сорок, я вам помогу продать с выгодой вон те. – Она кивнула на испорченные платья.
Торговец, скрестив руки на груди, отступил – Китрин испугалась было, что перемудрила, однако в глазах цинны мелькнул интерес.
– И что ты предлагаешь с ними сделать?
– Сорок.
– Докажи.
Китрин, подойдя к ящику, перебрала платья. Все одного фасона, дешевая ткань, оловянные крючки, нитяные петли, узкая вышитая полоса на рукавах и по вороту.
– Из каких стран сюда возят меньше товаров? – спросила она. – Из Халлскара?
– Да, оттуда мало что бывает, – согласился купец.
– Тогда замените крючки серебряными, вот тут у ворота пришейте стеклянные бусины. Три или четыре, поярче, чтобы бросалось в глаза.
– Серебро и бусы? На эти тряпки?
– Именно. С серебром и бусами они уже не тряпки. Назовите это… не знаю… халлскарское солевое окрашивание. Новый способ, очень редкий. Уникальные платья, единственные на всем рынке. Просите двести монет серебром, торгуйтесь до ста пятидесяти.
– Да неужто столько заплатят?
– А почему бы нет? Когда у товара нет аналогов, его цену никто не знает. Значит, можно продать за сколько угодно.
Цинна покачал головой – задумчиво, но без недоверия. Брови фурии ползли по лбу все выше. Китрин не спеша вытащила из мешочка медовый орешек и, дав цинне подумать несколько мгновений, добавила:
– Если хоть один человек этому поверит, вам окупятся десять платьев сразу – со всеми крючками, бусинами и остальным. А если поверят двое…
Купец перевел дух.
– Ты знаешь о платьях поразительно много.
«Да ничего я не знаю о платьях», – чуть было не отмахнулась Китрин. Торговец хохотнул и, схватив розовое платье, с картинной досадой бросил его девушке.
– Сорок, – объявил он и повернулся к фурии. – Видала? Посмотри на это лицо. Опаснейшая женщина.
– Верю, – кивнула фурия. Китрин, улыбаясь, отсчитала монеты.
Спустя час она шла по полуоткрытым переходам главного рынка, локтем прижимая к себе новое платье, туго сложенное розовым свертком, – и мир вокруг был добр и прекрасен. Платье нужно будет подогнать по фигуре, но это не важно. Больше, чем обновке, Китрин радовалась тому, что ее назвали опаснейшей женщиной.
Солнце только начало клониться к западу, и Китрин направилась к городским баням – провести час среди горячей воды и пара. И потратить монету-другую на бальзам от вшей и блох, которыми она обзавелась в дороге и потом здесь, в тесных комнатушках. Бани стояли на северной стороне широкой площади, где вздымались в небо высокие, как деревья, колонны, неизвестно для чего предназначенные; крыши над ними не было так давно, что колонны покрылись бороздками от дождей. Открытые участки площади застилала коричневая, мертвая после зимы трава, на ощетинившихся кустах застряли сухие листья и клочки ткани. Китрин прошла мимо повозки, с которой торговали горячим супом, и мимо тощего куртадама с парой марионеток, танцующих на полу возле нищенской миски. На другой стороне площади бродячий театр только что разложил свой фургон и превратил его в сцену, к немалой досаде двух стоявших рядом кукольников. Над головами кружили голуби. Несколько циннийских женщин шли по площади – бледные, хрупкие и прекрасные, с голосами, звенящими, как музыка, и в платьях, колышущихся, как водоросли в морском приливе. Китрин захотелось за ними понаблюдать – но так, чтобы ее не заметили. Она никогда толком не знала чистокровных цинн, а ведь ее мать была такой же, как эти женщины.
Циннийки повернули к широкой лестнице, ведущей к баням. Китрин двинулась было за ними, как вдруг замерла, услыхав знакомый голос.
– Стойте!
Она повернулась.
– Остановитесь! И подойдите ближе! Услышьте сказание об Алерене Убийце и драконьем мече! Кому недостает храбрости, пусть идет прочь!
