После веселой практики «бутылочка» долбоебы отправились на другое место Силы, где планировалось продолжение практики «Алтайские семьи». В этот момент уродам казалось, что часовые ежедневные разминки и круглосуточное ползанье на стертых коленях - это ничто по сравнению с внутренним дискомфортом, который испытывали съебанные парочки в эти мучительные для их ложных личностей минуты. Сложность еще была и в том, что говноеды настолько рассвинились за последнее время, что уже от их духовной части не осталось ничего живого. Вместо того, чтобы следовать святому завету Гуру и напитывать себя 24 часа в сутки духовными впечатлениями, они полностью утонули в мышином болоте, только прикрываясь светлым именем рулонита, который распространяет Великое Знание Просветленного Мастера. Так, например, Мудон, вместо того, чтобы делать разминки, асаны, молиться, думал: «А на хуя мне все это надо, когда бабла до хера в карманах и можно до хуя хавала накупить, обожраться, потрахаться». А вечерним его ежедневным ритуалом было пялиться в экран компьютера, при этом одной рукой он неистово ковырял в носу, а другой дрочил свою пипетку, так как не мог удержаться от подобных деяний, когда, выйдя на любимую страничку сайта , то и дело перед ним мелькали огромные толстые задницы, здоровые отвисшие сиськи как у коровы, из колонок доносились хуераздирающие стоны и возгласы. Вот так Мудя вместо того, чтобы развивать свои высшие центры, то и дело напитывал низшие. чу-Чандра же глазами преданной собаки смотрела в рот своему «хую-господину» и была готова сделать все, что не прикажет ее «повелитель». Ей и подавно нахуй не нужно было никакое духовное развитие, когда бомж уже был с ней, теперь же основной ее заботой было сделать все возможное, чтобы, не дай бог, на ее собственность никто не покушался. И, если и были какие-либо намеки на это, в тот момент все ее силы мобилизовались, и она была готова сожрать любого, кто отбирает у нее ее кусок говна. У Нарады ебучего и Синильги ситуация складывалась немного иначе. Нарада занимал роль истерички-психопатки, которая то и дело билась в припадке ревности, когда видела, что предмет обожания – Синильга, улыбается очередному бомжу и в припадке психоза, когда все та же его ненаглядная Синильга вдруг в миллион первый раз решала, что хочет бросить своего пачкуна, то есть Нараду, или что ей вдруг захотелось потрахаться с кем-то другим. И, если в начале духовного пути основным вопросом Нарады было: «Как мне побыстрее просветлеть, как достичь освобождения от уз сансары и кармы?», то теперь день и ночь он думал об одном: «А Синильга любит меня или нет?». И если шизофренику голос говорил, что Синильга его разлюбила, то он мог в приступе горячки посреди ночи вскочить и заорать:
«Синильга, Синильга, скорей вставай». А Синильга в это время сладко спала и видела, как куча разных принцев-бомжей ползают перед ней на коленях, и она трахается то с одним, то с другим. Но вдруг она понимает, что кто-то ее трясет, нарушая прекрасный сон.
- О, Боже, Нарада, что вы не спите? – с ужасом обнаруживает Синильга нависший над ней красный, распаренный, с бешеными глазами ебальник Нарады.
- Слушай сюда, - продолжает биться в истерике Нарада, - кому говорю, отвечай, ты любишь меня или нет, любишь меня или нет? – уже охрипшим голосом орет урод, сильно сжимая Синильгу за плечи.
- Ой, ну, Нарада, - невольно просыпается Синильга, - да люблю я вас, люблю, только дайте мне поспать.
- Повтори еще раз, - орет Нарада, уже не помня сам себя, - скажи еще пять раз, что любишь меня.
Люблю вас, люблю, люблю…, - как автомат выпаливает Синильга, зная уже по многоразовому подобному опыту, что иначе Нарада просто так не отстанет. И только услышав эти заветные слова, говно начинает постепенно успокаиваться, переводит дыхание с помощью специальных йогических упражнений, которые он теперь стал использовать только в подобных случаях, и засыпает до следующего припадка.
Ну, казалось бы, че ты, Синильга, его не бросишь, такое уебище, тем более ты же на сцене хочешь петь в Америке. «Страшно! - думает Синильга, а вернее, нашептывает поганая мамочка на ушко. - Он хоть вот такой щупленький, чахленький, неказистый, но все же при тебе, и еще говорит, что любит. Это ничего, что он ревнует, это он переживает, ничего что бьет, душит иногда, это все от любви большой. Ты радуйся, дочка, не любил бы так сильно, и не бил бы. А так смотри, как переживает, аж до истерики. Тем более, смотри, ты его бросишь, а кто его подберет такого чахленького, страшненького, никому ведь он не нужен, пожалей ты парня, жалко ведь бросать-то, да и ты вдруг его упустишь, а другого и не найдешь, вот горе-то будет. Так что ничего, стерпится, слюбится». И вот так Синильга, да, впрочем, и не только Синильга, а каждая баба завнушивала себя и не решалась на геройский шаг – бросить свое драгоценное говно.
